А ведь в плену я почти каждую ночь, про себя, конечно, и с Ириной, и с детишками разговаривал, подбадривал их, дескать, я вернусь, мои родные, не горюйте обо мне, я крепкий, я выживу, и опять мы будем все вместе… Значит, я два года с мертвыми разговаривал?!
Рассказчик на минуту умолк, а потом сказал уже иным, прерывистым и тихим голосом:
— Давай, браток, перекурим, а то меня что-то удушье давит.
Мы закурили.
В залитом полой водою лесу звонко выстукивал дятел.
Все так же лениво шевелил сухие сережки на ольхе теплый ветер; все так же, словно под тугими белыми парусами, проплывали в вышней синеве облака, но уже иным показался мне в эти минуты скорбного молчания безбрежный мир, готовящийся к великим свершениям весны, к вечному утверждению живого в жизни.
Молчать было тяжело, и я спросил:
— Что же дальше?
— Дальше-то? — нехотя отозвался рассказчик.
— Дальше получил я от полковника месячный отпуск, через неделю был в Воронеже.
Пешком дотопал до места, где когда-то семейно жил.
Глубокая воронка, налитая ржавой водой, кругом бурьян по пояс… Глушь, тишина кладбищенская.
Ох, и тяжело же было мне, браток!
Постоял, поскорбел душою и опять пошел на вокзал.
И часу оставаться там не мог, в этот же день уехал обратно в дивизию.
Но месяца через три и мне блеснула радость, как солнышко из-за тучи: нашелся Анатолий.
Прислал письмо мне на фронт, видать, с другого фронта.
Адрес мой узнал от соседа, Ивана Тимофеевича.
Оказывается, попал он поначалу в артиллерийское училище; там-то и пригодились его таланты к математике.
Через год с отличием закончил училище, пошел на фронт и вот уже пишет, что получил звание капитана, командует батареей «сорокапяток», имеет шесть орденов и медали.
Словом, обштопал родителя со всех концов.
И опять я возгордился им ужасно!
Как ни крути, а мой родной сын — капитан и командир батареи, это не шутка!
Да еще при таких орденах.
Это ничего, что отец его на «студебеккере» снаряды возит и прочее военное имущество.
Отцово дело отжитое, а у него, у капитана, все впереди.
И начались у меня по ночам стариковские мечтания: как война кончится, как я сына женю и сам при молодых жить буду, плотничать и внучат нянчить.
Словом, всякая такая стариковская штука.
Но и тут получилась у меня полная осечка.
Зимою наступали мы без передышки, и особо часто писать друг другу нам было некогда, а к концу войны, уже возле Берлина, утром послал Анатолию письмишко, а на другой день получил ответ.
И тут я понял, что подошли мы с сыном к германской столице разными путями, но находимся один от одного поблизости.
Жду не дождусь, прямо-таки не чаю, когда мы с ним свидимся.
Ну и свиделись… Аккурат девятого мая, утром, в День Победы, убил моего Анатолия немецкий снайпер…
Во второй половине дня вызывает меня командир роты.
Гляжу, сидит у него незнакомый мне артиллерийский подполковник.
Я вошел в комнату, и он встал, как перед старшим по званию.
Командир моей роты говорит:
«К тебе, Соколов», — а сам к окну отвернулся.
Пронизало меня, будто электрическим током, потому что почуял я недоброе.
Подполковник подошел ко мне и тихо говорит:
«Мужайся, отец!
Твой сын, капитан Соколов, убит сегодня на батарее.
Пойдем со мной!»
Качнулся я, но на ногах устоял.
Теперь и то как сквозь сон вспоминаю, как ехал вместе с подполковником на большой машине, как пробирались по заваленным обломками улицам, туманно помню солдатский строй и обитый красным бархатом гроб.
А Анатолия вижу вот как тебя, браток.
Подошел я к гробу.
Мой сын лежит в нем и не мой.
Мой — это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную мне далекую даль.
Только в уголках губ так навеки и осталась смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал… Поцеловал я его и отошел в сторонку.