Подполковник речь сказал.
Товарищи-друзья моего Анатолия слезы вытирают, а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце засохли.
Может, поэтому оно так и болит?..
Похоронил я в чужой, немецкой земле последнюю свою радость и надежду, ударила батарея моего сына, провожая своего командира в далекий путь, и словно что-то во мне оборвалось… Приехал я в свою часть сам не свой.
Но тут вскорости меня демобилизовали.
Куда идти?
Неужто в Воронеж?
Ни за что!
Вспомнил, что в Урюпинске живет мой дружок, демобилизованный еще зимою по ранению, — он когда-то приглашал меня к себе, — вспомнил и поехал в Урюпинск.
Приятель мой и жена его были бездетные, жили в собственном домике на краю города.
Он хотя и имел инвалидность, но работал шофером в автороте, устроился и я туда же.
Поселился у приятеля, приютили они меня.
Разные грузы перебрасывали мы в районы, осенью переключились на вывозку хлеба.
В это время я и познакомился с моим новым сынком, вот с этим, какой в песке играется.
Из рейса, бывало, вернешься в город — понятно, первым делом в чайную: перехватить чего-нибудь, ну, конечно, и сто грамм выпить с устатка.
К этому вредному делу, надо сказать, я уже пристрастился как следует… И вот один раз вижу возле чайной этого парнишку, на другой день — опять вижу.
Этакий маленький оборвыш: личико все в арбузном соку, покрытом пылью, грязный, как прах, нечесаный, а глазенки — как звездочки ночью после дождя!
И до того он мне полюбился, что я уже, чудное дело, начал скучать по нем, спешу из рейса поскорее его увидать.
Около чайной он и кормился — кто что даст.
На четвертый день прямо из совхоза, груженный хлебом, подворачиваю к чайной.
Парнишка мой там сидит на крыльце, ножонками болтает и, по всему видать, голодный.
Высунулся я в окошко, кричу ему:
«Эй, Ванюшка!
Садись скорее на машину, прокачу на элеватор, а оттуда вернемся сюда, пообедаем».
Он от моего окрика вздрогнул, соскочил с крыльца, на подножку вскарабкался и тихо так говорит:
«А вы откуда знаете, дядя, что меня Ваней зовут?» И глазенки широко раскрыл, ждет, что я ему отвечу.
Ну, я ему говорю, что я, мол, человек бывалый и все знаю.
Зашел он с правой стороны, я дверцу открыл, посадил его рядом с собой, поехали.
Шустрый такой парнишка, а вдруг чего-то притих, задумался и нет-нет да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет.
Такая мелкая птаха, а уже научилась вздыхать. Его ли это дело?
Опрашиваю: «Где же твой отец, Ваня?»
Шепчет: «Погиб на фронте». —
«А мама?» —
«Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали». —
«А откуда вы ехали?» —
«Не знаю, не помню…» —
«И никого у тебя тут родных нету?» —
«Никого». —
«Где же ты ночуешь?» —
«А где придется».
Закипела тут во мне горючая слеза, и сразу я решил:
«Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать!
Возьму его к себе в дети».
И сразу у меня на душе стало легко и как-то светло.
Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю:
«Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?»
Он и спросил, как выдохнул:
«Кто?»
Я ему и говорю так же тихо:
«Я — твой отец».