Боже мой, что тут произошло!
Кинулся он ко мне на шею, целует в щеки, в губы, в лоб, а сам, как свиристель, так звонко и тоненько кричит, что даже в кабинке глушно:
«Папка родненький!
Я знал!
Я знал, что ты меня найдешь!
Все равно найдешь!
Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!»
Прижался ко мне и весь дрожит, будто травинка под ветром.
А у меня в глазах туман, и тоже всего дрожь бьет, и руки трясутся… Как я тогда руля не упустил, диву можно даться!
Но в кювет все же нечаянно съехал, заглушил мотор.
Пока туман в глазах не прошел, — побоялся ехать, как бы на кого не наскочить.
Постоял так минут пять, а сынок мой все жмется ко мне изо всех силенок, молчит, вздрагивает.
Обнял я его правой рукою, потихоньку прижал к себе, а левой развернул машину, поехал обратно, на свою квартиру.
Какой уж там мне элеватор, тогда мне не до элеватора было.
Бросил машину возле ворот, нового своего сынишку взял на руки, несу в дом.
А он как обвил мою шею ручонками, так и не оторвался до самого места.
Прижался своей щекой к моей небритой щеке, как прилип.
Так я его и внес.
Хозяин и хозяйка в аккурат дома были.
Вошел я, моргаю им обоими глазами, бодро так говорю:
«Вот и нашел я своего Ванюшку!
Принимайте нас, добрые люди!»
Они, оба мои бездетные, сразу сообразили, в чем дело, засуетились, забегали.
А я никак сына от себя не оторву.
Но кое-как уговорил.
Помыл ему руки с мылом, посадил за стол.
Хозяйка щей ему в тарелку налила, да как глянула, с какой он жадностью ест, так и залилась слезами.
Стоит у печки, плачет себе в передник.
Ванюшка мой увидал, что она плачет, подбежал к ней, дергает ее за подол и говорит:
«Тетя, зачем же вы плачете?
Папа нашел меня возле чайной, тут всем радоваться надо, а вы плачете».
А той — подай бог, она еще пуще разливается, прямо-таки размокла вся!
После обеда повел я его в парикмахерскую, постриг, а дома сам искупал в корыте, завернул в чистую простыню.
Обнял он меня и так на руках моих и уснул.
Осторожно положил его на кровать, поехал на элеватор, сгрузил хлеб, машину отогнал на стоянку — и бегом по магазинам.
Купил ему штанишки суконные, рубашонку, сандали и картуз из мочалки.
Конечно, все это оказалось и не по росту, и качеством никуда не годное.
За штанишки меня хозяйка даже разругала.
«Ты, — говорит, — с ума спятил, в такую жару одевать дитя в суконные штаны!»
И моментально — швейную машинку на стол, порылась в сундуке, а через час моему Ванюшке уже сатиновые трусики были готовы и беленькая рубашонка с короткими рукавами.
Спать я лег вместе с ним и в первый раз за долгое время уснул спокойно.
Однако ночью раза четыре вставал.
Проснусь, а он у меня под мышкой приютится, как воробей под застрехой, тихонько посапывает, и до того мне становится радостно на душе, что и словами не скажешь!
Норовишь не ворохнуться, чтобы не разбудить его, но все-таки не утерпишь, потихоньку встанешь, зажжешь спичку и любуешься на него…
Перед рассветом проснулся, не пойму, с чего мне так душно стало?
А это сынок мой вылез из простыни и поперек меня улегся, раскинулся и ножонкой горло мне придавил.
И беспокойно с ним спать, а вот привык, скучно мне без него.
Ночью то погладишь его сонного, то волосенки на вихрах понюхаешь, и сердце отходит, становится мягче, а то ведь оно у меня закаменело от горя…
Первое время он со мной на машине в рейсы ездил, потом понял я, что так не годится.
Одному мне что надо?