Краюшку хлеба и луковицу с солью, вот и сыт солдат на целый день.
А с ним — дело другое: то молока ему надо добыть, то яичко сварить, опять же без горячего ему никак нельзя.
Но дело-то не ждет.
Собрался с духом, оставил его на попечение хозяйки, так он до вечера слезы точил, а вечером удрал на элеватор встречать меня.
До поздней ночи ожидал там.
Трудно мне с ним было на первых порах.
Один раз легли спать еще засветло, днем наморился я очень, и он — то всегда щебечет, как воробушек, а то что-то примолчался.
Спрашиваю: «Ты о чем думаешь, сынок?»
А он меня спрашивает, сам в потолок смотрит:
«Папка, ты куда свое кожаное пальто дел?»
В жизни у меня никогда не было кожаного пальто!
Пришлось изворачиваться:
«В Воронеже осталось», — говорю ему.
«А почему ты меня так долго искал?»
Отвечаю ему:
«Я тебя, сынок, и в Германии искал, и в Польше, и всю Белоруссию прошел и проехал, а ты в Урюпинске оказался». —
«А Урюпинск — это ближе Германии?
А до Польши далеко от нашего дома?»
Так и болтаем с ним перед сном.
А ты думаешь, браток, про кожаное пальто он зря спросил?
Нет, все это неспроста.
Значит, когда-то отец его настоящий носил такое пальто, вот ему и запомнилось.
Ведь детская память, как летняя зарница: вспыхнет, накоротке осветит все и потухнет.
Так и у него память, вроде зарницы, проблесками работает.
Может, и жили бы мы с ним еще с годик в Урюпинске, но в ноябре случился со мной грех: ехал по грязи, в одном хуторе машину мою занесло, а тут корова подвернулась, я и сбил ее с ног.
Ну, известное дело, бабы крик подняли, народ сбежался, и автоинспектор тут как тут.
Отобрал у меня шоферскую книжку, как я ни просил его смилостивиться.
Корова поднялась, хвост задрала и пошла скакать по переулкам, а я книжки лишился.
Зиму проработал плотником, а потом списался с одним приятелем, тоже сослуживцем, — он в вашей области, в Кашарском районе, работает шофером, — и тот пригласил меня к себе.
Пишет, что, мол, поработаешь полгода по плотницкой части, а там в нашей области выдадут тебе новую книжку.
Вот мы с сынком и командируемся в Кашары походным порядком.
Да оно, как тебе сказать, и не случись у меня этой аварии с коровой, я все равно подался бы из Урюпинска.
Тоска мне не дает на одном месте долго засиживаться.
Вот уже когда Ванюшка мой подрастет и придется определять его в школу, тогда, может, и я угомонюсь, осяду на одном месте.
А сейчас пока шагаем с ним по русской земле.
— Тяжело ему идти, — сказал я.
— Так он вовсе мало на своих ногах идет, все больше на мне едет.
Посажу его на плечи и несу, а захочет промяться, — слезает с меня и бегает сбоку дороги, взбрыкивает, как козленок.
Все это, браток, ничего бы, как-нибудь мы с ним прожили бы, да вот сердце у меня раскачалось, поршня надо менять… Иной раз так схватит и прижмет, что белый свет в глазах меркнет.
Боюсь, что когда-нибудь во сне помру и напугаю своего сынишку.
А тут еще одна беда: почти каждую ночь своих покойников дорогих во сне вижу.
И все больше так, что я — за колючей проволокой, а они на воле, по другую сторону… Разговариваю обо всем и с Ириной, и с детишками, но только хочу проволоку руками раздвинуть, — они уходят от меня, будто тают на глазах… И вот удивительное дело: днем я всегда крепко себя держу, из меня ни «оха», ни вздоха не выжмешь, а ночью проснусь, и вся подушка мокрая от слез…
В лесу послышался голос моего товарища, плеск весла по воде.
Чужой, но ставший мне близким человек поднялся, протянул большую, твердую, как дерево, руку:
— Прощай, браток, счастливо тебе!
— И тебе счастливо добраться до Кашар.
— Благодарствую.
Эй, сынок, пойдем к лодке.
Мальчик подбежал к отцу, пристроился справа и, держась за полу отцовского ватника, засеменил рядом с широко шагавшим мужчиной.
Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы… Что-то ждет их впереди?