И еще артиллерийская прислуга была без гимнастерок.
Как работали возле орудий растелешенные, так и в плен попали.
Ночью полил такой сильный дождь, что все мы промокли насквозь.
Тут купол снесло тяжелым снарядом или бомбой с самолета, а тут крыша вся начисто побитая осколками, сухого места даже в алтаре не найдешь.
Так всю ночь и прослонялись мы в этой церкви, как овцы в темном котухе.
Среди ночи слышу, кто-то трогает меня за руку, спрашивает:
«Товарищ, ты не ранен?»
Отвечаю ему: «А тебе что надо, браток?»
Он и говорит: «Я — военврач, может быть, могу тебе чем-нибудь помочь?»
Я пожаловался ему, что у меня левое плечо скрипит и пухнет и ужасно как болит.
Он твердо так говорит:
«Сымай гимнастерку и нижнюю рубашку».
Я снял все это с себя, он и начал руку в плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел.
Скриплю зубами и говорю ему:
«Ты, видно, ветеринар, а не людской доктор.
Что же ты по больному месту давишь так, бессердечный ты человек?»
А он все щупает и злобно так отвечает:
«Твое дело помалкивать!
Тоже мне, разговорчики затеял.
Держись, сейчас еще больнее будет».
Да с тем как дернет мою руку, аж красные искры у меня из глаз посыпались.
Опомнился я и спрашиваю:
«Ты что же делаешь, фашист несчастный?
У меня рука вдребезги разбитая, а ты ее так рванул».
Слышу, он засмеялся потихоньку и говорит:
«Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный парень.
А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я ее на место и поставил.
Ну, как теперь, полегче тебе?»
И в самом деле, чувствую по себе, что боль куда-то уходит.
Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошел в темноте, потихоньку спрашивает:
«Раненые есть?»
Вот что значит настоящий доктор!
Он и в плену и в потемках свое великое дело делал.
Беспокойная это была ночь.
До ветру не пускали, об этом старший конвоя предупредил, еще когда попарно загоняли нас в церковь.
И, как на грех, приспичило одному богомольному из наших выйти по нужде.
Крепился-крепился он, а потом заплакал.
«Не могу, — говорит, — осквернять святой храм!
Я же верующий, я христианин!
Что мне делать, братцы?»
А наши, знаешь, какой народ?
Одни смеются, другие ругаются, третьи всякие шуточные советы ему дают.
Развеселил он всех нас, а кончилась эта канитель очень даже плохо: начал он стучать в дверь и просить, чтобы его выпустили.
Ну, и допросился: дал фашист через дверь, во всю ее ширину, длинную очередь, и богомольца этого убил, и еще трех человек, а одного тяжело ранил, к утру он скончался.
Убитых! сложили мы в одно место, присели все, притихли и призадумались: начало-то не очень веселое… А немного погодя заговорили вполголоса, зашептались: кто откуда, какой области, как в плен попал; в темноте товарищи из одного взвода или знакомцы из одной роты порастерялись, начали один одного потихоньку окликать.
И слышу я рядом с собой такой тихий разговор.
Один говорит:
«Если завтра, перед тем как гнать нас дальше, нас выстроят и будут выкликать комиссаров, коммунистов и евреев, то ты, взводный, не прячься!
Из этого дела у тебя ничего не выйдет.
Ты думаешь, если гимнастерку снял, так за рядового сойдешь?