Не выйдет!
Я за тебя отвечать не намерен.
Я первый укажу на тебя!
Я же знаю, что ты коммунист и меня агитировал вступать в партию, вот и отвечай за свои дела».
Это говорит ближний ко мне, какой рядом со мной сидит, слева, а с другой стороны от него чей-то молодой голос отвечает:
«Я всегда подозревал, что ты, Крыжнев, нехороший человек.
Особенно, когда ты отказался вступать в партию, ссылаясь на свою неграмотность.
Но никогда я не думал, что ты сможешь стать предателем.
Ведь ты же окончил семилетку?»
Тот лениво так отвечает своему взводному:
«Ну, окончил, и что из этого?»
Долго они молчали, потом, по голосу, взводный тихо так говорит:
«Не выдавай меня, товарищ Крыжнев».
А тот засмеялся тихонько.
«Товарищи, — говорит, — остались за линией фронта, а я тебе не товарищ, и ты меня не проси, все равно укажу на тебя.
Своя рубашка к телу ближе».
Замолчали они, а меня озноб колотит от такой подлючности.
«Нет, думаю, — не дам я тебе, сучьему сыну, выдать своего командира!
Ты у меня из этой церкви не выйдешь, а вытянут тебя, как падлу, за ноги!»
Чуть-чуть рассвело — вижу: рядом со мной лежит на спине мордатый парень, руки за голову закинул, а около него сидит в одной исподней рубашке, колени обнял, худенький такой, курносенький парнишка, и очень собою бледный.
«Ну, — думаю, — не справится этот парнишка с таким толстым мерином.
Придется мне его кончать».
Тронул я его рукою, спрашиваю шепотом:
«Ты — взводный?»
Он ничего не ответил, только головою кивнул.
«Этот хочет тебя выдать?» — показываю я на лежачего парня.
Он обратно головою кивнул.
«Ну, — говорю, — держи ему ноги, чтобы не брыкался!
Да поживей!» — а сам упал на этого парня, и замерли мои пальцы у него на глотке.
Он и крикнуть не успел.
Подержал его под собой минут несколько, приподнялся.
Готов предатель, и язык набоку!
До того мне стало нехорошо после этого, и страшно захотелось руки помыть, будто я не человека, а какого-то гада ползучего душил… Первый раз в жизни убил, и то своего… Да какой же он свой?
Он же худее чужого, предатель.
Встал и говорю взводному:
«Пойдем отсюда, товарищ, церковь велика».
Как и говорил этот Крыжнев, утром всех нас выстроили возле церкви, оцепили автоматчиками, и трое эсэсовских офицеров начали отбирать вредных им людей.
Спросили, кто коммунисты, командиры, комиссары, но таковых не оказалось.
Не оказалось и сволочи, какая могла бы выдать, потому что и коммунистов среди нас было чуть не половина, и командиры были, и, само собою, и комиссары были.
Только четырех и взяли из двухсот с лишним человек.
Одного еврея и трех русских рядовых.
Русские попали в беду потому, что все трое были чернявые и с кучерявинкой в волосах.
Вот подходят к такому, спрашивают:
«Юде?»
Он говорит, что русский, но его и слушать не хотят.
«Выходи» — и все.
Расстреляли этих бедолаг, а нас погнали дальше.
Взводный, с каким мы предателя придушили, до самой Познани возле меня держался и в первый день нет-нет да и пожмет мне руку.
В Познани нас разлучили по одной такой причине.
Видишь, какое дело, браток, еще с первого дня задумал я уходить к своим.