Двух вопросов оказалось достаточно.
И, сидя на верхней ступеньке, узелок и веер держа на коленях, Лина снова рассказывает свою повесть, с дословными повторами упорной и прозрачной детской лжи, а мужчины в комбинезонах, сидя на корточках, тихо слушают ее.
-- Этого парня фамилия Банч, -- говорит Варнер. -- он уже лет семь работает на фабрике.
Почем ты знаешь, что и Берч твой там?
Она смотрит на дорогу, туда, где Джефферсон.
Смотрит спокойно, выжидательно, чуть отрешенно, но раздумья во взгляде нет.
-- Наверное, там.
На строгальной этой фабрике.
Лукас всегда любил развлечения.
Тихая жизнь не по нем.
Потому-то ему и не нравилось на Доуновой лесопилке.
Потому он... мы и решили перебраться -- ради денег и развлечений.
-- Ради денег и развлечений, -- говорит Варнер.
Этот молодец не первый увильнул от дела, для которого родился на свет, и от тех, кто положился на него в этом деле, -- ради денег и развлечений.
Но она, очевидно, не слушает.
Она тихо сидит на верхней ступеньке и смотрит на пустую дорогу, за поворот, откуда она изволоком убегает к Джефферсону.
Мужчины сидят на корточках у стены, смотрят на ее покойное, безмятежное лицо и думают, -- как думал Армстид и продолжает думать Варнер, -- что на уме у нее мерзавец, который бросил ее в беде и которого она, наверно, больше не увидит -- разве что полы его пиджака, развевающиеся от бега.
"А может, она про эту, как ее, Слоунову, Боунову лесопилку думает, -говорит себе Варнер. -- Ведь и дурочке, поди, не обязательно забираться так далеко, в Миссисипи, чтобы понять, что новое место немногим отличается и не намного лучше будет того места, откуда она сбежала.
Даже если тут нет брата, которому не по нутру ее ночные гулянки", -- думает А я бы так же, как брат, поступил, и отец ее поступил бы так же.
Матери у нее нет, потому что отцова кровь ненавидит с любовью и гордостью, а материнская -- с ненавистью любит и сожительствует.
А Лина об этом и не думает.
Она думает о монетах, спрятанных в узелке у нее под руками.
Она вспоминает завтрак и думает, что хоть сейчас может войти в лавку и купить сыру и печенья, а если пожелает -- и сардин.
У Армстида она выпила только чашку кофе с куском кукурузного хлеба -- больше ничего, хотя Армстид ее угощал.
"Вежливо кушала", -- думает она, держа руки на узелке, где у нее спрятаны монеты, вспоминая эту единственную чашку кофе и деликатный ломтик диковинного хлеба; думает с горделивым спокойствием:
"Как дама кушала.
Как дама-путешественница.
А теперь и сардин могу купить, если пожелаю".
И вот, хотя кажется, что она созерцает отлогий подъем дороги, а мужчины, сидя на корточках, поплевывая и поглядывая на нее украдкой, думают, что мысли ее заняты Лукасом и приближающимся событием, на самом деле она тихо противится извечным предостережениям земли, чьим промыслом, милостью и бережливым уставом она живет.
На этот раз она не подчиняется.
Она встает и, двигаясь осторожно, немного неуклюже, преодолевает артиллерийский рубеж мужских глаз и входит в лавку; приказчик -- за нею следом.
"Возьму и куплю, -- думает она, уже попросив сыру и печенья, -- возьму и куплю", -- а вслух говорит: "...
И коробку сардин. -- Она называет их "сырдинами". -- Коробку за десять центов".
-- За десять центов сардин не имеем, -- отвечает приказчик. -- Сардины пятнадцать центов. -- Он тоже именует их "сырдинами".
Она раздумывает.
-- А какие у вас есть банки за десять центов?
-- С ваксой, больше никаких.
Думается, такого вам не надо.
Для питания, то есть.
-- Ну что ж, тогда за пятнадцать возьму. -- Она развязывает узелок и мешочек.
Распутать узлы удается не сразу.
Но она терпеливо развязывает их, один за другим, платит, снова завязывает мешочек и узелок и забирает покупки.
Когда она выходит на крыльцо, у ступенек стоит повозка.
В ней сидит человек.
-- Он едет в город, -- говорят ей. -- Он тебя подвезет.
Лицо ее оживляется -- безмятежно, медленно, благодарно.
-- Ой, спасибо вам большое, -- говорит она.
Повозка едет медленно, равномерно, словно здесь, среди безлюдных солнечных просторов, не существует ни времени, ни спешки.
От лавки Варнера до Джефферсона -- двенадцать миль.
-- Приедем туда к обеду? -- спрашивает она.