"Я еще не готова молиться", -- говорила она вслух, спокойно, беззвучно, застыв с широко раскрытыми глазами, а лунный свет лился и лился в окно, затопляя комнату холодом непоправимости -- безумных сожалений полный.
"Не принуждай меня сейчас молиться.
Боже, милый, позволь мне еще немного побыть падшей".
Вся ее прошлая жизнь, голодные годы представлялись ей серым тоннелем, в дальнем и невозвратном конце которого вечным укором ныла, как три коротких года назад, ее голая, умерщвленная девственностью грудь.
"Боже, милый, еще немного.
Боже, милый, еще немного".
Так что теперь, когда он приходил к ней и они вяло, холодно, только по привычке совершали обряд страсти, юна начинала говорить о ребенке.
Сперва она рассуждала об этом отвлеченно, как о детях вообще.
Возможно, "то было всего лишь инстинктивной женской уловкой, "околичностью, возможно -- нет.
Во всяком случае, он далеко не сразу сообразил, -- и был ошеломлен своим открытием, -- что обсуждает она это всерьез, как нечто вполне осуществимое.
Он тут же сказал: "Нет".
-- Почему? -- спросила она Она смотрела на него задумчиво.
Он быстро соображал, думал Хочет замуж.
Вот что.
Ребенка хочет не больше, чем я "Просто уловка, -- соображал он. -- Этого и надо было ожидать, как же я не подумал.
Надо было год назад отсюда убраться".
Но он боялся ей это сказать, боялся, чтобы слово "женитьба" не возникло между ними, не было произнесено вслух, -- прикидывал:
"Может, она еще ничего не подумала, а я ее сам наведу на эту мысль".
Она наблюдала за ним.
-- Почему -- нет? -- сказала она.
И где-то у него мелькнуло В самом деле -- почему?
Покой и обеспеченность до конца дней.
И никаких скитаний.
А чем женитьба хуже теперешнего-то и он подумал:
"Нет.
Если поддамся, значит, напрасно прожил тридцать лет, чтобы стать тем, кем я решил стать".
Он сказал:
-- Если бы мы собирались иметь ребенка, я думаю, мы заимели бы его два года назад.
-- Тогда мы не хотели.
-- Мы и сейчас не хотим, -- сказал он.
Это было в сентябре.
Сразу после рождества она сказала ему, что беременна.
Она еще не успела договорить, а он уже решил, что она лжет.
Теперь он сообразил, что ждал от нее этих слов уже больше трех месяцев.
Но, посмотрев на ее лицо, он понял, что она не лгала.
Поверил, что она знает, что не лжет.
Он подумал:
"Вот оно.
Сейчас она скажет, женись.
Но я, по крайней мере, могу вперед выскочить из дома".
Однако она не сказала.
Она сидела на кровати неподвижно, сложив руки на коленях, потупив неподвижное лицо (лицо северянки и все еще старой девы: с четким костяком, длинное, худоватое, почти мужеподобное; в противоположность ему, ее полное тело выглядело как никогда сдобным и по-животному спелым).
Она сказала -- задумчиво, бесстрастно, словно о ком-то постороннем: "...
Полной мерой.
Даже незаконным ребенком от негра.
Хотела бы я видеть папино лицо и Калвина.
Теперь тебе самое время бежать, если ты надумал".
Но она как будто не слушала собственного голоса, не вкладывала в слова никакого смысла: последний всплеск упрямого умирающего лета, когда предвестием полусмерти осень уже настигла его.
"Теперь все, -- спокойно думала она. -- Кончено".
Все -- кроме ожидания, пока пройдет еще месяц, чтобы убедиться окончательно; это она узнала от негритянок -- что иногда только на третьем месяце можно сказать наверняка.