До него не сразу дошел смысл ее слов.
Она ни разу на него не взглянула.
Она сидела с холодным, неподвижным лицом, задумчиво глядя в камин, и разговаривала с ним, как с чужим, а он слушал ее оскорбленно и с изумлением.
Она хотела, чтобы он взял на себя все ее дела с негритянскими школами -- и переписку, и регулярные осмотры.
Весь план у нее был продуман.
Она излагала его в подробностях, а он слушал с растущим гневом и изумлением.
Руководство переходит к нему, а она будет его секретарем, помощником: они будут вместе ездить по школам, вместе посещать дома негров; при всем своем возмущении он понимал, что план этот безумен.
Но ее спокойный профиль в мирном свете камина был безмятежен и строг, как портрет в раме.
Выйдя от нее, он вспомнил, что она ни разу не упомянула о ребенке.
Он еще не верил, что она сошла с ума Он думал, что всему виной -беременность, что из-за этого она и дотронуться до себя не позволяет.
Он попробовал спорить с ней.
Но это было все равно, что спорить с деревом, она даже возражать не стала -- спокойно выслушала его и хладнокровно продолжала говорить свое, как будто он не сказал ни слова.
Когда он встал наконец и вышел, он даже не был уверен, что она это заметила.
За следующие два месяца он видел ее только раз.
День у него проходил как всегда, с той только разницей, что он вообще не приближался к дому и опять ел в городе, как в первые месяцы работы на фабрике.
Но в ту пору -когда он только начинал работать -- ему не приходилось думать о ней днем; он вообще едва ли о ней думал.
А теперь он ничего не мог с собой поделать.
В мыслях его она была все время, чуть ли не перед глазами стояла -- терпеливо ждущая его в доме, неотвязная, безумная.
В первой фазе он жил как бы на улице, на земле, покрытой снегом, и пытался попасть в дом; во второй -- на дне ямы, в жаркой бешеной темноте; теперь он очутился посреди равнины, где не было ни дома, ни снега, ни даже ветра.
Теперь он начал бояться -- он, которым владело до сих пор недоумение и еще, пожалуй, -- предчувствие недоброго, обреченность Теперь у него был компаньон в торговле виски: новый рабочий по фамилии Браун, поступивший на фабрику ранней весной.
Кристмас понимал, что этот человек дурак, но сначала думал:
"Делать то, что я скажу, -- на это, по крайней мере, ума у него хватит.
Самому ему думать вообще не придется"; и лишь спустя какое-то время сказал себе:
"Теперь я знаю, что такое дурак, -- это тот, кто даже своего доброго совета не послушается" Он взял Брауна, потому что Браун был пришлый и была в нем какая-то веселая и шустрая неразборчивость и не слишком много отваги -- зная, что в руках рассудительного человека трус, при всех его несовершенствах, может оказаться довольно полезным -- для всех, кроме себя самого.
Он боялся, что Браун узнает про женщину в доме и по непредсказуемой своей глупости поломает ему все дело.
Он опасался, что женщине, поскольку он ее избегал, взбредет в голову прийти как-нибудь ночью в хибарку.
С февраля он виделся с ней только раз -- когда Пришел сказать, что в хибарке с ним будет жить Браун.
Это было в воскресенье.
Он окликнул ее, она вышла к нему на заднее крыльцо и спокойно его выслушала.
"В этом не было нужды", -сказала она.
Тогда он не понял, что она имела в виду.
И только впоследствии в голове вдруг возникло -- целиком, опять как отпечатанная фраза Она думает, я притащил его сюда, чтобы ее отвадить.
Решила, будто я думаю, что при нем она побоится Прийти в хибарку, что ей придется оставить меня в покое
Так эту мысль, этот страх перед возможным ее поступком он заронил в себе сам, думая, что заронил в ней.
Ему казалось, что, раз она так думает, присутствие Брауна не только не отпугнет ее: оно побудит ее прийти в хибарку.
Из-за того, что уже больше месяца она ничего не предпринимала, не делала никаких шагов к сближению, ему казалось, будто она способна на все.
Теперь он сам лежал по ночам без сна.
Но он думал:
"Я должен что-то вделать.
Что-то я, кажется, сделаю".
И он хитрил, старался улизнуть от Брауна и прийти домой первым.
Всякий раз боялся, что застанет ее там.
А подойдя к хибарке и обнаружив, что она пуста, испытывал бессильную ярость оттого, что должен бояться, врать, спешить, а она себе посиживает дома и только тем занята, что раздумывает, предать его сейчас или помучить еще немного.
В другое время ему было бы все равно, знает Браун об их отношениях или нет.
Скрытность или рыцарское отношение к женщине были не в его характере.
Вопрос был практический, деловой.
Его бы нисколько не смутило, если бы даже весь Джефферсон знал, что он ее любовник. Подпольное виски и тридцать-сорок долларов чистого дохода в неделю -- вот из-за чего Он не хотел, чтобы посторонние вникали в его частную жизнь.
Это -- одна причина.
Другой причиной было тщеславие Он скорей бы убил или умер, чем позволил кому-нибудь, все равно кому, узнать, во что превратились их отношения.
Что она не только свою жизнь перевернула, но и его пытается перевернуть, сделать из него не то отшельника, не то миссионера среди негров.