Но он в нее не заглянул.
Он принялся за еду.
Ел не спеша.
Он уже почти кончил, как вдруг поднял голову и прислушался.
Потом встал, беззвучно, как кошка, подкрался к входной двери и рывком распахнул ее.
За порогом, прислонясь лицом к двери, -- вернее, к тому месту, где она была, -- стоял Браун.
Когда свет упал на его лицо, на нем был написан напряженный детский интерес; на глазах у Кристмаса он сменился удивлением, затем лицо отдернулось и приобрело нормальный вид.
Голос у Брауна был торжествующий, но при этом тихий, осторожный, заговорщицкий, словно он уже принял сторону Кристмаса, заключил союз, не дожидаясь, когда его попросят, не вникая в суть дела -- просто из солидарности с товарищем -- или мужчиной вообще противу женщины.
-- Так, так, так, -- сказал он. -- Значит, вот куда ты шастаешь по ночам.
Прямо, можно сказать, под носом...
Не говоря ни слова, Кристмас ударил его.
Удар получился не сильный, потому что Браун уже пятился с невинным и радостным ржанием.
От удара смех его пресекся; отпрянув, выпрыгнув из снопа света, Браун исчез в темноте, и оттуда опять послышался его голос, по-прежнему тихий, словно он даже теперь не хотел помешать планам товарища, но не спокойный -- удивленный, испуганный
"Только ударь еще!"
Кристмас наступал неторопливо и молча, Браун пятился; он был выше ростом, но долговязая его фигура, уже нелепо скомканная бегством, казалось, вот-вот рассыплется окончательно и, гремя, повалится на землю.
Снова послышался его голос, высокий, полный испуга и недостоверной угрозы:
"Только ударь еще!"
На этот раз удар пришелся в плечо, когда он поворачивался.
Браун пустился наутек.
Он отбежал метров на сто, прежде чем замедлил шаги и посмотрел назад.
Потом стал и обернулся.
"Итальяшка желтобрюхий", -- сказал он для пробы -- и тут же дернул головой, словно не рассчитал громкости, произвел больше шума, чем хотел.
Из дома не доносилось ни звука; кухонная дверь опять была темна, опять закрыта.
Он повторил погромче.
"Итальяшка желтобрюхий!
Я тебе покажу, как валять дурака".
Нигде ни звука.
Холод.
Он повернулся и, ворча, пошел к хибарке.
Вернувшись на кухню, Кристмас даже не взглянул на стол, где лежала непрочтенная записка.
Прошел прямо к двери в дом, на лестницу.
Начал подыматься, не спеша Он поднимался размеренно; увидел дверь в спальню, в щели под ней -- свет, свет камина.
Не спеша подошел к двери и взялся за ручку.
Потом открыл ее и остановился как вкопанный.
Она сидела за столом, под лампой Он увидел знакомую фигуру, в знакомой строгой одеждеодежде, выглядевшей так, как будто ее сшили и дали носить безразличному к своей внешности мужчине.
Потом увидел голову, волосы с проседью, стянутые в узел, тугой и уродливый, как нарост на больном суку.
Она подняла голову, и он увидел очки в стальной оправе, которых она прежде не носила.
Он стоял в дверях, все еще держась за ручку, и не двигался.
Ему казалось, что внутри у себя он действительно слышит слова Надо было прочесть записку.
Надо было прочесть записку и думал:
"Я что-то сделаю.
Что-то сделаю".
Он все еще слышал это, когда стоял у заваленного бумагами стола, из-за которого она даже не поднялась, и слушал ровный холодный голос, склонявший его к чемуто немыслимому, и язык его повторял за ней слова, глаза смотрели на разбросанные загадочные бумаги, документы, а в мыслях вертелось плавно и праздно что означает та бумажка? что означает эта?
"В школу", -- повторил его язык.
-- Да, -- сказала она. -- Тебя примут.
Любая из них примет.
За мой счет.
Можешь выбрать из них любую.
Нам даже не придется платить.
-- В школу, -- повторил его язык. -- В школу для нигеров.