Столбы с почтовыми ящиками влетали в свет фар и мелькали мимо.
Изредка попадался темный дом.
Юноша говорил:
-- Вот сейчас этот поворот, про который я вам говорил.
Вот прямо здесь.
Я туда сверну.
Но это не значит, что мы съезжаем с дороги.
Я просто возьму наискосок, там дорога лучше.
Понимаете?
-- Ладно, -- отозвался Кристмас.
Потом, неизвестно почему, сказал: -Вы, наверно, где-нибудь здесь живете.
Теперь заговорила девушка.
Она резко обернулась -- ее маленькое личико было серым от тревоги и ужаса, слепого крысиного отчаяния:
-- Да! -- крикнула она. -- Мы оба!
Вон там!
И когда папа и братья... -Ее голос смолк, оборвался; Кристмас увидел, что ладонь юноши зажала ей рот, а она пытается отодрать ее; под ладонью придушенно булькал ее голос.
Кристмас подался вперед.
-- Здесь, -- сказал он. -- Здесь выйду.
Здесь меня можете высадить.
-- Это все ты! -- тоже взвизгнул юноша, так же исступленно и отчаянно. -- Если бы ты молчала...
-- Останови машину, -- сказал Кристмас. -- Я вам ничего не сделаю.
Я просто хочу выйти.
Снова машина резко затормозила, присев на передние колеса.
Но мотор продолжал реветь, и машина прыгнула вперед раньше, чем он сошел с подножки; ему самому пришлось прыгнуть и пробежать несколько шагов, чтобы не упасть.
При этом что-то тяжелое и твердое ударило его в бок.
Машина уходила на предельной скорости, исчезала.
До него долетел пронзительный вой девушки.
Наконец машина пропала; снова опустилась темнота, и уже неосязаемая пыль, и тишина под летними звездами.
Удар в бок, нанесенный неизвестным предметом, оказался довольно чувствительным; теперь Кристмас обнаружил, что предмет этот соединен с правой рукой.
Он подвял руку и увидел, что в ней зажат старинный, тяжелый револьвер.
Он не знал, что держит его; не помнил, как взял его и зачем.
Но он был тут.
"А я махал машине правой рукой, -- подумал он. -- Не удивительно, что они..." Он замахнулся, чтобы бросить револьвер, лежавший на ладони.
Потом передумал, зажег спичку и осмотрел его под слабым, замирающим светом.
Спичка догорела и погасла, но он как будто еще видел эту старинную штуку с двумя заряженными камерами: той, по которой курок ударил, но не взорвал заряда, и той, до которой очередь не дошла.
"Для нее и для меня", -- сказал он.
Рука развернулась и бросила.
Он услышал, как хрустнуло в кустах.
Опять стало тихо.
"Для нее и для меня".
Не прошло и пяти минут с тех пор, как деревенский заметил пожар, а люди уже начали собираться.
Те, кто тоже ехал на субботу в город, тоже останавливались.
Те, кто жил по соседству, приходили пешком.
Это был район негритянских халуп, истощенных, замаянных полей, где целый наряд сыщиков не выискал бы и десятка людей любого пола и возраста, -- и тем не менее вот уже полчаса люди возникали, как из-под земли, партиями и группами, от одного человека до целых семей.
И все новые приезжали из города на блеющих разгоряченных машинах.
Среди них прибыл и окружной шериф -- толстый уютный человек добродушного вида и хитрого, трезвого ума -- и растолкал зевак, которые столпились вокруг трупа на простыне и глядели на него оторопело, с тем детским изумлением, с каким взрослые созерцают свой будущий портрет.
Среди них попадались и янки, и белая голь, и даже южане, которые пожили на севере и рассуждали вслух, что это -- натуральное негритянское преступление, совершенное не негром, но Неграми, и знали, верили и надеялись, что она вдобавок изнасилована: по меньшей мере раз до того, как ей перерезали горло, и по меньшей мере раз -- после Шериф подошел, взглянул на тело, а затем велел его убрать, спрятать несчастную от чужих глаз.
И теперь им смотреть было не на что -- кроме как на место, где лежало тело, и на пожар.
А вскоре никто уже не мог вспомнить точно, где лежала простыня, какой клочок земли закрывала, и смотреть оставалось только на пожар.
Вот они и смотрели на пожар -- с первобытным изумлением, которое пронесли с собой от зловонных пещер, где родилось знание, -- словно вид огня был так же нов для них, как вид смерти Затем браво прикатила пожарная машина, с шумом, звоном и свистками.