Похоже, что так.
-- Да это же -- как его, Кристмас, который на фабрике работал, а другой -- Браун, -- сказал третий мужчина. -- Да это бы вам в Джефферсоне кто угодно сказал -- любого останови, от кого спиртным пахнет.
-- И это похоже, что так, -- сказал шериф.
Он вернулся в город.
Когда толпа увидела, что шериф уезжает, начался общий исход.
Как будто смотреть было больше не на что.
Труп увезли, а теперь уезжал и шериф.
Он будто увозил в себе, где-то внутри этой неповоротливой и вздыхающей туши, саму тайну: ту, что манила и воодушевляла их как бы намеком на что-то, кроме однообразной череды дней и разврата набитой утробы.
И вот, смотреть было больше не на что, кроме как на пожар; а его они уже наблюдали три часа Они уже свыклись с ним, сроднились; он уже стал неотъемлемой частью их жизни, не только переживаний, -- увенчанный в безветрии столбом дыма, неколебимым, как памятник, к которому можно вернуться в любую минуту.
Поэтому, когда их караван достиг города, в нем было что-то от надменной чопорности похоронного кортежа: автомобиль шерифа -- в голове, остальные -гудят и блеют позади, в тучах совместно поднятой пыли.
На перекрестке возле площади их задержала на минуту повозка, остановившаяся, чтобы выпустить пассажира Выглянув из окна, шериф увидел молодую женщину, вылезавшую из повозки, медленно и осторожно -- с неуклюжей осторожностью женщины на сносях.
Затем повозка отъехала; караван двинулся дальше и пересек площадь, где кассир в банке уже вынул из сейфа конверт, который был оставлен ему на хранение покойной -- с надписью: Открыть после моей смерти.
Джоанна Берден. Когда шериф вошел к себе в кабинет, кассир уже ждал там с конвертом и его содержимым.
Оно состояло из одного листка бумаги, на котором той же рукой, что и на конверте, было написано: оповестить адвоката И.
И.
Пиблса-Бил-стрит, Мемфис, Теннесси, и Натаниэля Беррингтона -- Сент-Эксесер, Нью-Гемпшир.
И больше ничего.
-- Этот Пиблс -- нигер-адвокат, -- сказал кассир.
-- Вон что? -- сказал шериф.
-- Ага.
Что прикажете делать?
-- Да, наверно, то, что в бумаге сказано, -- ответил шериф -- Или, пожалуй, я сам это сделаю.
Он отправил две телеграммы.
Ответ из Мемфиса был получен через полчаса.
Другой пришел двумя часами позже; затем в течение десяти минут по городу разнесся слух, что нью-гемпширский племянник мисс Берден предлагает тысячу долларов за поимку убийцы.
В девять вечера явился человек, которого увидел деревенский, когда вломился в горевший дом.
Но они еще не знали, что он -тот самый Он им этого не сказал.
Они знали только, что человек, который недавно поселился в городе и был известен среди них как бутлегер Браун, да и бутлегер-то не первой руки, появился на площади очень взволнованный И спрашивал шерифа.
И тогда все начало мало-помалу складываться.
Шериф знал, что Браун как-то связан с другим человеком, другим приезжим -- Кристмасом, о котором, хотя он прожил в Джефферсоне три года, было известно еще меньше, чем о Брауне; только теперь шериф выяснил, что Кристмас три года прожил в хибарке за домом мисс Берден.
Браун желал высказаться, требовал, чтобы ему дали высказаться, -- громко и настойчиво; сразу стало ясно, что требует он, оказывается, тысячу долларов премии.
-- Хочешь стать свидетелем обвинения? -- спросил его шериф.
-- Никем я не хочу стать, -- возразил Браун грубо и хрипло, с несколько ошалелым видом. -- Я знаю, кто убил, и скажу, когда получу деньги.
-- Ты поймай того, кто убил, тогда получишь деньги, -- сказал шериф.
И Брауна отвели в тюрьму, для сохранности. -- Только, думается, это-лишнее, -сказал шериф. -- Думается, пока тут пахнет этой тысячей, его отсюда не выкуришь.
Когда Брауна забрали, -- он все сипел, негодовал, размахивал руками, -шериф позвонил в соседний город, где держали пару ищеек.
Собак обещали привезти ранним утренним поездом.
Когда печально забрезжило воскресное утро, над унылой платформой, где ждали тридцать или сорок человек, замелькали и дрожа остановились на несколько мгновений освещенные окна поезда.
Поезд был скорый и не всегда останавливался в Джефферсоне.
Он задержался ровно настолько, сколько надо было, чтобы выпустить двух собак: тысяча тонн дорогих и замысловатых изделий из металла со свирепым сверканием и грохотом ворвалась и уткнулась в почти оглушительную тишину, наполненную пустячными людскими звуками, чтобы изрыгнуть двух поджарых раболепных призраков, чьи вислоухие кроткие лица печально и приниженно смотрели на усталые, бледные лица людей, которые почти не спали с позапрошлой ночи и окружили собак в каком-то жутком и бессильном нетерпении.
Казалось, скверна убийства распространилась и на все последующие действия, превратила их во что-то чудовищное, парадоксальное, противное и разуму и природе.
Когда шерифово ополчение миновало холодные головешки и золу пожарища и подошло к хибарке, солнце только что показалось.
Собаки, то ли осмелев от солнечного света и тепла, то ли заразившись от людей лихорадкой погони, возле хибарки начали брехать и рваться.
Нюхая шумно и в унисон, они взяли след и потащили на поводках человека.
Пробежав бок о бок сотню метров, они остановились, начали яростно разрывать землю и отрыли ямку, где кто-то недавно закопал пустые консервные банки.
Собак оттащили оттуда.
Отвели подальше от хибарки и пустили снова.
Собаки немного пометались, поскулили, а потом снова напали на след и припустили во весь дух, вывесив языки, капая слюной, таща, волоча за собой людей, которые бежали и честили их, -- опять к хибарке, и там, расставя ноги, откинув головы, закатив глаза, залились перед пустой дверью страстно и самозабвенно, как два баритона в итальянской опере.
Люди отвезли собак обратно в город -- на машинах -- и накормили.
Когда они шли через площадь, в церквах уже медленно и мирно звонили колокола, а по улицам чинно двигались люди под светлыми зонтиками, с Библиями и молитвенниками в руках.