По-прежнему Байрон не поднимает головы, говорит все так же спокойно, упрямо:
-- Ей нужно такое жилье, чтобы она чувствовала себя как дома.
Ей не так уж много времени осталось, а в пансионе, можно сказать, одни мужчины...
Комната, где ей будет спокойно, когда подойдет срок, а не такая, где всякий барышник или присяжный, которого черт занесет в коридор...
-- Понимаю, -- говорит Хайтауэр.
Следит за лицом Байрона. -- И вы хотите, чтобы я взял ее к себе -- Байрон собирается ответить, но тот продолжает; голос его тоже холоден, ровен: -- Нет, это не годится, Байрон.
Если бы тут была другая женщина, жила в доме.
Стыдно, конечно, -- столько свободного места и тишина.
Понимаете, я о ней думаю.
Не о себе.
Мне-то все равно, что они скажут.
-- Я не об этом. -- Байрон не поднимает глаз.
Чувствует на себе взгляд священника.
Думает Сам знает, что я не об этом.
Знает.
Это он так сказал.
Я знаю, что он думает.
Другого, пожалуй, я и не ожидал.
Да и не с чего ему думать иначе, чем другие люди -- даже обо мне -- Ведь вы, наверно, сами понимаете.
Возможно, священник и понимает.
Но Байрон не поднимает глаз, чтобы убедиться в этом.
Он продолжает говорить скучным, монотонным голосом, потупя глаза, а Хайтауэр, выпрямившись чуть больше обычного, смотрит через стол на худое, дубленное непогодами, трудами высветленное лицо человека напротив.
-- Я не собираюсь вас впутывать, потому что это не ваша печаль.
Вы ее даже не видели и едва ли увидите.
И его, наверно, не видели -- чтобы это понять.
Я просто додумал, что...
Его голос замирает.
Священник, выпрямившись, смотрит на него через стол и ждет, но помощи не предлагает.
-- Когда человек решает, чего не делать, тут, я думаю, он сам себе советчик.
Но когда до делать доходит -- тут, по-моему, стоит посоветоваться со всеми, с кем можно.
А впутывать я вас не собираюсь.
Насчет этого вы не беспокойтесь.
-- Кажется, понимаю, -- говорит Хайтауэр.
Наблюдает за потупленным лицом.
"Я уже вне жизни -- думает он. -- Вот почему бесполезно соваться, вмешиваться.
Даже если бы я и попробовал вернуться к жизни, он меня все равно не услышит -- как не услышала бы та женщина и ют мужчина (да что уж там -- как их ребенок)". -- Но вы сказали, она знает, что он здесь.
-- Да, -- отвечает Байрон в раздумье. -- Я думал, тамто уж у меня не будет случая причинить вред мужчине, или женщине, или ребенку.
И не успела она прийти, -- все как есть ей выболтал.
-- Я не об этом.
Тогда ведь вы сами не знали.
Я имею в виду остальное.
Его и... этого...
Как-никак три дня прошло.
Она должна была узнать независимо от вас.
Должна была услышать за эти дни.
-- Кристмаса. -- Байрон не поднимает головы -- А как спросила она про белый шрамик возле рта, после этого я больше ничего не говорил.
Вечером, когда в город шли, я всю дорогу боялся, что она спросит.
И все придумывал, о чем бы еще с ней поговорить, чтобы она спросить меня не успела.
Я-то думал, скрываю от нее -- что он не просто сбежал и бросил ее в беде, а еще и имя переменил, чтобы она его не нашла, и хоть нашла она его, нашла она бутлегера, -- а она, оказывается, сама это знала Знала уже, что он негодяй. -- И он говорит, как бы удивляясь вслух: -- Мне и скрывать было незачем, врать гладко.
Она как будто наперед знала, что я ей скажу и когда совру.