-- Я не думаю, Байрон, чтобы вы были способны на что-нибудь очень уж злое, как бы это ни показалось людям.
Но возьметесь ли вы сказать, где именно кончается зло и начинается его видимость? На какой грани между делом и видимостью останавливаеся ело?
-- ...Не во зло, -- говорит Байрон.
Он слегка пошевелился; он говорит так, как будто тоже просыпается: -- Я надеюсь, что нет.
По моему разумению, я хочу поступить правильно. "Это, -- думает Хайтауэр, -- первый раз, что он мне солгал.
Солгал кому бы то ни было, мужчине или женщине, возможно, даже -- самому себе".
Он смотрит через стол на упрямое, серьезное лицо, которое так ни разу и не повернулось к нему.
"А может быть, это еще не ложь, раз он сам не понимает, что это ложь?"
Он говорит:
-- Прекрасно. -- Говорит с напускной резкостью, которая так не вяжется с его лицом, с дряблым подбородком и черными пещерами глаз. -- Значит, все решено.
Вы отведете ее туда, в его дом, позаботитесь, чтобы ей было удобно и чтобы ее не тревожили, пока все не кончится.
А потом вы скажете этому человеку... Берчу, Брауну... что она здесь.
-- И он сбежит, -- говорит Байрон.
Он не поднимает глаз, но кажется, что его захлестывает торжество, ликование-раньше чем он успевает сдержать и скрыть его -- а теперь уже и пытаться поздно.
И в первые мгновения он даже не пытается его сдержать; тоже откинувшись на стуле, он впервые смотрит на священника -- уверенно, смело, бодро.
Тот отвечает ему пристальным взглядом.
-- Так вот чего вы добиваетесь? -- говорит Хайтауэр.
На них обоих падает прямой свет лампы.
В открытое окно льется жаркая роящаяся тишина бездыханной ночи. -- Подумайте, что вы делаете.
Вы пытаетесь встать между мужем и женой.
Байрон овладел собой.
На лице его уже нет торжества.
Но он твердо смотрит на старшего.
Возможно, пытается овладеть и голосом.
Но еще не может.
-- Они еще не муж и жена, -- говорит он.
-- Она тоже так думает?
Вы полагаете, и она так скажет? -- Они смотрят друг на друга. -- Ах, Байрон, Байрон.
Чего стоит десяток невнятных слов у алтаря перед прочностью женской натуры?
Перед ребенком?
-- Ну, может, он и не сбежит.
Если получит эти деньги, премию.
На тысячу долларов напьется, пожалуй, так, что будет способен на все -- даже жениться.
-- Ах, Байрон, Байрон.
-- А что, по-вашему, мы... я должен делать?
Что вы посоветуете?
-- Уезжайте из Джефферсона.
Совсем. -- Они смотрят друг на друга. -Нет, -- говорит Хайтауэр. -- Вам не нужна моя помощь.
Вам уже помогает кто-то посильнее меня.
Байрон молчит.
Они смотрят друг на друга, упорно.
-- Кто помогает?
-- Дьявол, -- говорит Хайтауэр.
"Да, дьявол и о ней печется", -- думает Хайтауэр.
Он на полпути к дому, под локтем у него висит нагруженная корзинка.
"И о нем.
И о нем", -- думает он, шагая.
Жарко.
Он в рубашке и темных брюках -высокий, тонконогий, с тощими костлявыми руками и плечами; дряблый обвислый живот выглядит противоестественно, как беременность.
Рубашка белая, но несвежая; воротник замусолен, как и белый, небрежно завязанный галстук из батиста; лицо два или три дня не брито.