Панама замусолена, а из-под нее высовываются край и уголки грязного платка, поддетого по случаю жары.
Он возвращается с покупками, за которыми дважды в неделю ходит в город; там, худой, оплывший, в седой щетине, в очках, туманящих темные глаза, с траурными ногтями, пропахший запахом сидячей жизни и немытого мужского тела, он вошел в душистый, заваленный снедью магазин, где покупает всегда, расплачиваясь наличными.
-- Ну, напали наконец на след этого Нигера, -- сказал хозяин.
-- Негра? -- сказал Хайтауэр.
Он замер -- как раз в ту секунду, когда засовывал в карман сдачу.
-- Да этого... ну -- убийцы.
Я всегда говорил: что-то тут не то.
Не белый он.
Что какой-то он не такой.
Но разве людям чего докажешь, покуда...
-- Напали на след? -- сказал Хайтауэр.
-- А как же, черт подери.
Ведь этот дурак даже не скумекал убраться из округа.
Тут шериф весь округ обзвонил, чтоб его искали, а эта черная сво... хм, сидит у него под самым носом.
-- И они его... -- Он оперся на прилавок поверх своей нагруженной корзинки.
Он чувствовал, как ребро прилавка врезается ему в живот.
Прилавок казался прочным, устойчивым; было похоже скорей, что сама земля слегка покачивается, хочет тронуться.
Потом она тронулась, медленно и без спешки, словно ее отпустили, и пошла вниз, все быстрей и круче, но каким-то хитрым способом, ибо обманутому глазу мерещилось, будто невзрачные полки с рядами консервных банок, засиженных мухами, и -- сам продавец за прилавком не движутся -- коварное, оскорбительное, обманчивое чувство.
А он думал:
"Не буду!
Не буду!
Я купил непричастность.
Я заплатил за -- нее.
Я заплатил".
-- Его еще не поймали, -- сказал хозяин. -- Но поймают.
Сегодня утром, затемно еще, шериф привез собак к церкви.
Меньше чем на шесть часов от него отстают.
Представляете, этот болтан не придумал ничего лучше... как есть нигер, по одному по этому видно... -- Затем Хайтауэр услышал: -- На сегодня -- все?
-- Что? -- сказал он. -- Что?
-- Больше ничего не возьмете?
-- Да.
Да.
Больше... -- Он начал рыться в кармане, хозяин наблюдал за ним.
Рука появилась на свет, все еще продолжая копошиться.
Она наткнулась на прилавок и разроняла монеты.
Хозяин задержал несколько штук, катившихся к краю.
-- А это за что? -- удивился хозяин.
-- За... -- Рука Хайтауэра копошилась в нагруженной корзинке. -- За...
-- Вы уже заплатили. -- Хозяин наблюдал за ним с любопытством. -- Это же сдача, -- я вам только что дал.
С доллара.
-- Ах, -- сказал Хайтауэр. -- Да.
Я... я просто... -- Торговец собрал монеты.
Протянул ему.
Рука покупателя, прикоснувшаяся к его руке, была холодна, как лед.
-- Все эта жара, -- сказал хозяин. -- Прямо изматывает человека.
Может, посидите перед дорогой? -- Но Хайтауэр, по-видимому, его не слышал.
Он уже направился к двери, торговец смотрел ему вслед.
Он вышел с корзинкой за дверь, на улицу, двигаясь скованно и осторожно, как по льду.
Было жарко; жар струился от асфальта, размывая знакомые здания на площади как бы в ореоле, в живой и зыбкой светотени.
Какой-то встречный заговорил с ним; он этого даже не заметил.