Он шел, думая И о нем.
И о нем Шагал уже быстро, так что, когда свернул, наконец, за угол на пустую вымершую улочку, где его ждал пустой и вымерший дом, он уже сильно запыхался.
"Все из-за жары", -- твердила, объясняла ему поверхность сознания.
Но все время, даже на тихой улочке, где едва ли кто останавливается теперь, чтобы взглянуть на вывеску и вспомнить, -- там, откуда уже виден его дом, его убежище, под поверхностью сознания крутится, морочит, утешает:
"Не буду.
Не буду.
Я купил непричастность".
Уже -- почти звучащими словами; настойчиво повторяет, оправдывает:
"Я заплатил за нее.
Не торговался.
Никто не посмеет это отрицать.
Я хотел лишь покоя; я уплатил их цену, не торговался".
Улица дыбится и плывет; он в поту, но сейчас даже полуденный зной кажется ему прохладой.
Затем пот, зной, маревовсе мгновенно сплавляется в решимость, которая упраздняет всякую логику и оправдания, сжирает их, как огонь: Не желаю!
Не желаю!
Он сумерничал у окна в кабинете и, увидев, как Байрон вошел в свет фонаря и вышел, вдруг подался вперед из кресла.
Не от удивления, что видит Байрона здесь, в этот час.
В первый миг, когда он только узнал фигуру, он подумал А-а.
Я ожидал, что он сегодня придет.
Это не в его натуре -потворствовать даже видимости зла И встрепенулся он, подался вперед, еще не успев додумать: в ярком свете фонаря он узнал приближающуюся фигуру, а через мгновение решил, что ошибся, хотя был уверен, что ошибиться не мог, что это не кто иной, как Байрон, ибо тот уже заворачивал к калитке.
Сегодня Байрон -- другой человек.
Это видно по его походке, осанке; подавшись вперед, Хайтауэр говорит себе Как будто научился гордости или дерзости Голого. Байрона откинута, он идет быстро, расправив плечи; вдруг Хайтауэр говорит почти вслух:
"Он что-то сделал.
Предпринял".
Подавшись к темному окну и прищелкивая языком, он наблюдает, как фигура стремительно уходит из поля зрения, направляясь к крыльцу, к двери, а еще через секунду слышатся шаги и стук.
"А со мной не захотел поделиться, -- думает он. -- Я бы выслушал, не мешал бы ему думать вслух".
Он уже идет по комнате, задерживается у стола, чтобы включить свет.
Направляется к входной двери.
-- Это я, ваше преподобие, -- говорит Байрон.
-- Я вас узнал, -- говорит Хайтауэр. -- Хотя на этот раз вы не споткнулись о нижнюю ступеньку.
Вам не раз случалось бывать в этом доме, Байрон, но до нынешнего вечера еще ни разу не было так, чтобы вы не споткнулись о нижнюю ступеньку. -- С такой ноты обыкновенно и начинались визиты Байрона: несколько деспотической шутливости и тепла, чтобы гость почувствовал себя непринужденно, а со стороны гостя -- неуклюжей деревенской застенчивости, суть которой -- учтивость.
Порой Хайтауэру казалось, что он втягивает Байрона в дом одним рассчитанным вдохом, как будто на Байроне парус.
На этот раз Байрон входит, не дожидаясь, когда Хайтауэр закончит фразу.
Входит без заминки, с этим своим новым выражением -- средним между уверенностью и дерзостью.
-- Думаю, вам еще хуже не понравится, когда я не спотыкаюсь, чем когда я спотыкаюсь, -- говорит Байрон.
-- Вы обнадеживаете меня или угрожаете, Байрон?
-- Нет, это я -- не как угрозу, -- говорит Байрон.
-- Ага, -- говорит Хайтауэр. -- Другими словами, вы не оставляете мне надежды.
Что ж, по крайней мере, я предупрежден.
Я был предупрежден, как только увидел вас под фонарем.
Но рассказать о чем-то вы все-таки хотите.
О том, что вы уже сделали, хотя и не сочли нужным говорить заранее.
Они идут в кабинет.
Байрон останавливается перед дверью; обернувшись, смотрит снизу на лицо священника.
-- Так вы знаете, -- говорит он. -- Уже слышали. -- Он не отвернулся, но уже не смотрит на хозяина. -- Что ж... -- говорит он. -- Язык, конечно, человеку не свяжешь.
Даже женщине.
Но все-таки хотелось бы знать. кто вам сказал.
Не то чтоб мне было стыдно.
И скрывать я от вас не хотел.
Я вам сам собирался сказать, когда смог бы.