Они стоят перед дверью освещенной комнаты.
Теперь Хайтауэр видит, что Байрон нагружен свертками и пакетами, судя по всему -- с провизией.
-- Что? -- говорит Хайтауэр. -- Что вы собирались мне сказать? Впрочем, входите.
Может быть, я и сам уже знаю.
Но я хочу посмотреть на ваше лицо, когда вы будете говорить.
Я вас тоже предупреждаю, Байрон. -- Они входят в освещенную комнату.
В свертках еда: он слишком много сам перетаскал таких, чтобы не догадаться. -- Располагайтесь, -- говорит он.
-- Нет, -- отвечает Байрон. -- Я к вам ненадолго. -- И стоит, серьезный, сдержанный, с видом все еще сочувственным, но решительным, хотя и без самоуверенности, убежденным, без настойчивости -- с видом человека, собирающегося совершить поступок, которого кто-то близкий не поймет и не одобрит и который сам он считает правильным, зная, что другой никогда с этим не согласится.
Он говорит: -- Вам это не понравится.
Но по-другому нельзя.
Мне хочется, чтобы и вы так думали.
Но вы, наверно, не можете.
Ну что ж, ничего не попишешь.
Хайтауэр сел и хмуро смотрит на него через стол.
-- Что вы сделали, Байрон?
Байрон и говорит по-новому: коротко, сжато, не запинаясь, точными словами.
-- Отвел ее туда сегодня вечером.
Домик уже прибрал, навел чистоту.
Она там устроилась.
Она сама хотела.
Другого такого дома у него никогда не было и не будет, и я думаю, она имеет право там жить, тем более что хозяин там пока не живет.
Задержался, можно сказать, в другом месте.
Я знаю, вам это не понравится.
Вы можете назвать много причин, и все -- важные.
Вы скажете, -это не его хибарка, с какой стати ее туда пускать.
Ну что ж.
Может, и так.
Но ни в штате, ни в целой стране не найдется человека, который бы сказал, что она не имеет на это права.
Вы скажете, что в ее положении ей нужна рядом женщина.
Что ж.
Там есть негритянка, немолодая уже, так что рассудительная, -- и живет меньше чем в двухстах метрах.
Она может ее позвать, не вставая со стула или с кровати.
Вы скажете, но она же не белая.
А я вас спрошу, -- чего ей ждать от белых женщин в Джефферсоне, когда она будет рожать, если она недели еще в Джефферсоне не живет, а стоит ей поговорить с женщиной минут десять, как той уже известно, что она незамужняя и что пока этот прохвост ходит по земле и она о нем хотя бы изредка слышит, она вообще не выйдет замуж.
Много ли помощи она дождется от белых дам?
Конечно, они позаботятся, чтобы ей было на чем лежать и чтобы рожала не у всех на виду, а в помещении.
Я не об этом.
И, думаю, трудно спорить с человеком, который скажет, что лучшего она не заслуживает, коли, живот нагуливая, обходилась без помещения.
Но ребенок-то не выбирал.
А хоть бы и выбирал -- будь я неладен, если любой несчастный малыш, которого ждет здесь то, что может ждать на земле... не заслуживает ничего лучше... ничего больше...
Думаю, вы меня понимаете.
Думаю, вы сами могли бы это сказать. -- Хайтауэр наблюдает за ним из-за стола, а он говорит ровным, сдержанным тоном, и слова приходят сами, пока речь не коснулась чего-то слишком нового еще и неясного, где ведет уже только чутье. -- И третья причина.
Белая женщина, и живет совсем одна.
Это вам не понравится.
Не понравится больше всего.
-- Ах, Байрон, Байрон.
Голос Байрона становится угрюмым.
Но головы он не опускает.
-- Я с ней в доме не живу.
У меня палатка.