Потом он замолчал, и мы видим -- подошел к двери, стоит.
Тут Роза опять пришлось держать.
Он, видно, услышал галдеж, когда Роза не пускали, потому что засмеялся.
Стоит там в дверях, свет загораживает и смеется во всю глотку, а потом обратно начал ругаться, и видим, схватил ножку от скамейки и замахнулся.
И слышим, хрясь одна лампа, в церкви потемнело, а потом слышим, другая хрясь, и совсем темно, и самого его не видать.
А там, где Роза держали, опять загалдели, кричат шепотом:
"Вырвался", -- и слышим, Роз обратно к церкви побежал -- тут дьякон Вайнс мне и говорит;
"Убьет его Роз.
Сигай на мула и ехай за шерифом.
Расскажи все, как видал".
А его никто не задевал, начальник, -- сказал негр. -- Как его и звать-то не знаем.
Не видели его отродясь.
А Роза держать старались.
Да ведь Роз -- большой, а он его дедушку -- кулаком, а у Роза бритва в руке открытая, и он не очень смотрел, кто еще ему под руку попадется, когда обратно в церковь рвался, к белому.
А держать Роза мы старались, ей-богу".
Вот что он рассказал шерифу -- ибо рассказал то, что знал.
Он ускакал сразу: он не знал, что, пока он рассказывает об этом, негр Роз лежит в хижине по соседству с церковью без сознания, ибо, когда он кинулся в темную уже церковь, Кристмас из-за двери проломил ему ножкой скамьи череп.
Он ударил только раз, сильно, с яростью, целясь по звуку бегущих ног и по широкой тени, ринувшейся в дверь, и сразу услышал, как она рухнула на опрокинутые скамейки и затихла.
И сразу же выпрыгнул из церкви на землю и замер в свободной стойке, все еще держа ножку скамьи, спокойный, даже не запыхавшийся.
Ему было прохладно, он не потел; темнота веяла на него прохладой.
Церковный двор -- белесый серп утоптанной земли -- был окружен кустарниками и деревьями.
Он знал, что кустарник кишит неграми: он ощущал их взгляды.
"Смотрят и смотрят, -- думал он. -- И не знают даже, что не видят меня".
Он дышал глубоко; он обнаружил, что прикидывает ножку на вес, как бы примеряясь по руке ли, словно никогда ее не держал.
"Завтра сделаем на ней зарубку", -- подумал он.
Потом аккуратно прислонил ножку к стене и вынул из кармана рубашки сигарету и спички.
Чиркнув спичкой, он замер и стоял, чуть повернув голову, пока разгорался крохотный желтый огонек.
Услышал стук копыт.
Услышал, как он начался, затем участился и постепенно затих.
"На муле, -- сказал он негромко. -- В город, с хорошими новостями".
Он закурил, бросил спичку и стоял, вдыхая дым, чувствуя прикованные к крохотному живому угольку взгляды негров.
Хотя он простоял там, пока не докурил сигарету, он был начеку.
Прислонившись спиной к стене, он держал в правой руке ножку скамьи.
Он докурил сигарету до самого конца и щелчком отбросил ее подальше к кустам, где чуял притаившихся негров.
"Держите бычка, ребята", -- вдруг раздался в тишине его громкий голос.
Притаившись в кустах, они видели, как сигарета, мигая, упала на землю и продолжала там тлеть.
Но как он ушел и куда направился, они не видели.
На другое утро, в восемь часов, приехал шериф со своим отрядом и ищейками.
Один трофей они захватили сразу, хотя собаки не имели к этому отношения.
Церковь была пуста; все негры точно сквозь землю провалились.
Люди вошли в церковь и молча оглядели картину разгрома.
Потом вышли.
Собаки сразу напали на чей-то след, но прежде чем отправиться дальше, помощник заметил в трещине стены клочок бумаги.
Попал он сюда, по-видимому, не случайно и, когда его развернули, оказался разорванной оберткой от сигарет, на внутренней, белой стороне которой было что-то написано.
Написано коряво-то ли неумелой рукой, то ли в темноте -- и немного.
Одна непечатная фраза, адресованная шерифу, без подписи.
"Что я вам говорил? -- сказал один из спутников шерифа.
Он был небрит и грязен, как и беглец, которого они до сих пор не видели, лицо -- напряженное и ошалелое от возмущения и неудач, голос -- хриплый, словно в последнее время он долго кричал или говорил без умолку.
"Я вам все время говорил!
Говорил ведь!"