-- Что говорил? -- произнес шериф холодным, спокойным тоном, обратив на него холодный, спокойный взгляд и не выпуская из руки записку. -- Когда говорил? -- Тот смотрел на шерифа возмущенно, с отчаянием, в таком расстройстве, когда уже нет человеческих сил терпеть; глядя на него, помощник подумал:
"Ведь просто умрет, если не получит премию".
Рот у того беззвучно открылся и на озлобленном лице выразилась озадаченность, изумление, будто он не мог поверить своим ушам. -- И я тебе говорил, -продолжал шериф скучным, тихим голосом, -- если тебе не нравится, как я веду дело, можешь подождать в городе.
Тебе там есть, где подождать.
И охолонуть, а то ты больно разгорячился на солнце.
Говорил я тебе или нет, а?
Отвечай.
Тог закрыл рот.
Отвел глаза, как будто с невероятным усилием; и с невероятным усилием выдавил из пересохшего горла: "Да".
Шериф грузно повернулся и скомкал бумажку.
-- Постарайся, чтобы это больше не вылетело у тебя из головы, -- сказал он. -- Если только есть, откуда вылететь. -- Их окружали спокойные, внимательные лица, освещенные утренним солнцем. -- А мне в этом, если хотите знать, сам Господь Бог велит сомневаться. -- Кто-то гоготнул. -- Ладно шуметь, -- сказал шериф. -- Пошли.
Пускай собачек, Бьюф.
Пошли с собаками -- по-прежнему на поводках.
Они сразу взяли след.
След был хороший, легко различимый из-за росы.
Беглец, по-видимому, и не пытался его скрыть.
Они разглядели даже отпечатки его колен и ладоней там, где он опустился, чтобы попить из родника.
-- Сколько видел убийц, -- сказал помощник, -- хоть бы у одного было понятие о людях, которые за ним погонятся.
А что собак можем взять, ему, болвану и в голову не приходит.
-- Мы каждый день напускаем на него собак, начиная с субботы, -- сказал шериф. -- И до сих пор не поймали.
-- То были остывшие следы.
До нынешнего дня у нас не было хорошего свежего следа.
Но сегодня он дал маху.
Сегодня будет наш.
Может, еще до обеда.
-- Поживем-увидим, -- сказал шериф.
-- Увидите, -- сказал помощник. -- След прямой, как железная дорога.
Становись да иди по нему.
Вон, глядите, даже подошвы видны.
Этот болван не догадался даже сойти на дорогу, в пыль, где много других следов и собаки бы его не учуяли.
Часам к десяти собаки доберутся до конца этого следа.
Вскоре след резко повернул под прямым углом.
Он вывел их на дорогу, собаки, пригнув головы, провели их немного по дороге и свернули на обочину, откуда шла тропинка к хлопковому сараю в поле неподалеку.
Они забрехали громкими мягкими раскатистыми голосами, начали тянуть, кружить, рваться, скуля от нетерпения.
-- Ну, болван! -- сказал помощник. -- Сел отдохнуть: вон его следы-каблуки эти рубчатые.
Он не больше чем в миле от нас!
Вперед, ребята! -- Двинулись дальше: собаки, натянув ремни и гавкая, люди -- за ними рысцой.
Шериф обернулся к небритому.
-- Ну, имеешь возможность отличиться -- беги вперед, хватай его, и тысяча -- твоя, -- сказал он. -- Чего же ты?
Тот не ответил; всем сейчас было не до разговоров, запыхались -особенно после того, как, пробежав с милю за собаками, которые по-прежнему тянули и гавкали, они свернули с дороги и по тропе, змейкой взбегавшей на холм, вышли на кукурузное поле.
Здесь собаки умолкли, но прыти у них не убавилось, а даже наоборот; люди уже бежали по-настоящему.
За высокой, в человеческий рост, кукурузой стояла негритянская хибарка.
-- Он здесь, -- сказал шериф, вытаскивая пистолет. -- Осторожней, ребята.
Он тоже будет с пистолетом.
Маневр был проделан хитро и искусно: вытащив пистолеты, скрытно окружили дом, шериф, сопровождаемый помощником, метнулся к хибарке и, несмотря на тучность, ловко прилип к стене в мертвом пространстве между окнами.
Распластавшись по стене, он обежал угол, пинком распахнул дверь и впрыгнул с пистолетом наготове в хибарку.
Там находился негритенок.
Он был в чем мать родила и что-то жевал, сидя в холодной золе очага.
По-видимому, он был один, хотя через секунду из внутренней двери появилась женщина -- и, разинув рот, выронила чугунную сковородку.
На ней были мужские туфли, в которых один из отряда опознал туфли беглеца.