Ему казалось, что никто из них и не смотрел особенно на пришельца, покуда они не услышали его имя.
Но когда услышали, впечатление было такое, словно имя намекает, чего от него ждать, словно он сам нес роковое предупреждение о себе -- как цветок несет свой запах, как гремучая змея -- гремушку.
Только ни у кого из них не хватило ума понять намек.
Они просто решили, что он иностранец, и весь остаток пятницы, наблюдая за тем, как он работает в своем галстуке, в своей соломенной шляпе и глаженых брюках, рассуждали между собой, что так, должно быть, работают у него на родине; некоторые, правда, сомневались и говорили:
"Он переоденется.
Завтра утром он не придет на работу в этом воскресном наряде".
Наступило субботнее утро.
Последние, явившиеся к самому гудку, еще на ходу спрашивали:
"Ну что он?.. Где?.." Остальные показывали.
Новенький стоял один у кучи опилок.
Рядом валялась его лопата, а он стоял во всем вчерашнем, в той же наглой шляпе, и курил сигарету.
"Когда мы пришли, он был тут, -объясняли первые. -- Вот так вот стоял, и все.
Словно и спать не ложился".
Он ни с кем не заговаривал.
И с ним никто не пытался заговорить.
Но все помнили о его присутствии, об уверенной его спине (он работал очень неплохо, с сумрачным и сдержанным усердием) и руках.
Наступил полдень.
Все, кроме Байрона, пришли сегодня без обеда и начали собирать свои вещи, чтобы уйти уже до понедельника.
Байрон один отправился в насосную, где обычно ели, и сел.
Вдруг что-то заставило его поднять глаза.
Невдалеке, прислонясь к столбу, курил незнакомец.
Байрон понял, что он пришел раньше и не потрудился отойти.
Или еще того хуже: вошел сюда нарочно, не обращая на Байрона внимания, как на столб.
"Что же, не пошабашил еще?" -- спросил Байрон.
Тот выпустил дым.
Потом посмотрел на Байрона.
Лицо у него было худое, ужасающе ровного пергаментного тона.
Не кожа -- само лицо, насквозь, словно голова была отформована с холодной, страшной правильностью и потом обожжена в раскаленной печи.
"Сколько здесь платят сверхурочных? -- спросил он.
И тут Байрон понял.
Понял, почему тот работает в выходном костюме, почему вчера и сегодня приходил без обеда, почему не кончил в полдень, как все другие.
Понял так же ясно, что вот уже два или три дня он, судя по всему, живет на одних сигаретах.
И, не успев подумать, уже протягивал свой котелок -движением таким же непроизвольным, как сама мысль.
Ибо прежде, чем оно завершилось, тот, не изменив своего ленивого презрительного выражения, повернул голову и взглянул на предложенный котелок сквозь стелющийся дым сигареты.
"Не хочу.
Убери свой корм".
Наступило утро понедельника, и догадка Байрона подтвердилась.
Тот пришел в новом комбинезоне, с завтраком в пакете.
Но в полдень он не ел с остальными, сидя на корточках в насосной, и на лице его было все то же выражение.
"Пускай его, -- сказал мастер. -- Симе не костюм его нанимал -но и не морду ведь".
И язык его Симе не нанимал, -- подумал Байрон.
По крайней мере, так, видимо, полагал Кристмас -- так себя вел.
Говорить ему было не с кем и не о чем, даже после полугода работы.
Никто не знал, чем он занимается от смены до смены.
Случалось, кто-нибудь из товарищей по работе встречал его после ужина на центральной площади, и Кристмас вел себя так, будто видел его впервые.
Тут он ходил в новой шляпе и глаженых брюках, с сигаретой в углу рта, и дым сигареты змеился возле его лица.
Никто не знал, где он живет, где ночует, и только время от времени кто-нибудь видел его на лесной тропинке у окраины города -- как будто он жил в той стороне.
Сейчас Байрон знает не только это.
Это он знал тогда -- слышал, наблюдал, узнавая постепенно.
А тогда никто из них не знал, где живет Кристмас, чем он на самом деле занимается -- за ширмой, завесой своей черной работы на фабрике.