Вот уже неделю он крался и скрывался по укромным ее местам, но по-прежнему чужд был самим непреложным законам, которым должна повиноваться земля.
Он идет ровным шагом, и поначалу ему кажется, будто от этого, -- от того, что он смотрит и видит, -- на душе у него так тихо, мирно, покойно; но вдруг его осеняет.
Он ощущает в себе сухость, легкость.
"Мне больше не надо беспокоиться о еде, -думает он. -- Вот в чем дело".
К полудню он прошел восемь миль.
Он выходит на широкую гравийную дорогу, на шоссе.
Теперь, когда он поднимает руку, повозка останавливается спокойно.
На лице парнишки-негра, который правит ей, -- ни изумления, ни испуга, как у тех, узнавших.
-- Это куда дорога? -- спрашивает Кристмас.
-- В Мотстаун.
Я туда еду.
-- Мотстаун.
И в Джефферсон едешь?
Парнишка чешет в затылке.
-- Не знаю, где это.
В Мотстаун еду.
-- Ага, -- говорит Кристмас. -- Ясно.
Ты, значит, нездешний.
-- Да, сэр.
Мы отсюда через два округа живем.
Третий день в дороге.
А в Мотстаун еду за теленком годовалым, папа его купил.
Вы хотите в Мотстаун?
-- Да, -- отвечает Кристмас.
Он влезает на сиденье рядом с парнем.
Повозка трогается.
"Мотстаун", -- думает он.
Джефферсон всего в двадцати милях.
"Теперь можно дать себе передышку, -- думает он. -- Семь дней я не давал себе передышки, так что теперь, пожалуй, можно".
Он думает, что, раз он сидит, его, может быть, укачает и он уснет.
Но он не спит.
Ни сна нет, ни голода, ни даже усталости.
Он -- где-то между и среди них, парит, качаясь в такт повозке, без дум, без чувств.
Он потерял счет времени и расстоянию; проходит, может быть, час, может быть, три.
Парнишка говорит!
-- Мотстаун.
Вон он.
Он глядит и видит дым на небосклоне за незаметным поворотом; он снова выходит на нее -- на улицу, которая тянулась тридцать лет.
Улица была мощеная, где ходить надо быстро.
Она описала круг, а он так и не выбрался из него.
Хотя в последние семь дней мощеной улицы не было, он ушел дальше чем за все тридцать лет.
И все же так и не выбрался из круга.
"И все же за эти семь дней я побывал дальше, чем за все тридцать лет, -- думает он -- Но так и не вырвался из этого круга.
Так и не прорвал кольцо того, что уже сделал, и никогда не смогу переделать", -- тихо думает он, сидя в повозке, а в передок под ним упираются чеботы, черные чеботы, пропахшие негром: метка на щиколотках, ясная и неистребимая мерка черного прилива, всползающего по его ногам, от ступней и все выше, как всползает смерть.
В городе Мотстауне, где в ту пятницу схватили Кристмаса, жила старая чета по фамилии Хайнс.
Они были совсем старые.
Они жили в домике с верандой, в негритянском районе; как и на что город не знал, поскольку жили они в очевидной и грязной нищете и полном безделье: Хайнс, насколько было известно, за последние двадцать пять лет ни разу регулярно не работал.
Они появились в Мотстауне тридцать лет назад.
В один прекрасный день соседи обнаружили его жену, поселившуюся в маленьком домике, где Хайнсы с тех пор и жили, хотя первые пять лет хозяин приезжал домой только раз в месяц, на субботу и воскресенье.
Скоро стало известно, что он занимает какую-то должность в Мемфисе.