Вот что главное-то.
Почему они так взбесились.
Нате вам -- убийца, а сам вырядился и разгуливает по городу, -- попробуйте, мол, троньте, -- когда ему бы прятаться, в ласу хорониться, драпать, грязному да чумазому.
А он, будто и знать не знает, что он убийца, тем паче -- нигер.
И вот, значит. Холидей (а разволновался -- как-никак тысячей пахнет, и пару раз уже по морде съездил нигеру, и тут нигер первый раз себя Нигером показал -- стерпел и не сказал ни слова: по нем кровь, а он стоит, смурной, тихий) -- Холидей держит его и орет, как вдруг вылезает этот старикан, Хайнс, дядей Доком его кличут, и давай нигера палкой лупцевать, покуда двое его не утихомирили и домой на машине не увезли.
И никто так и не понял, правда знает он этого нигера или нет.
Приковылял туда и визжит:
"Его зовут Кристмас?
Вы сказали, Кристмас? -- протолкался, глянул на нигера и давай его палкой охаживать.
И вид у него такой, будто он не в себе.
Пришлось его оттаскивать, а он глаза закатил, слюнявится и садит палкой по чем попало, а потом вдруг раз -- и сомлел.
Ну, двое там отвезли его домой на машине, жена вышла, отвела его в дом, а эти двое вернулись в город.
Они не поняли, чего это на него нашло, чего он так разволновался, когда нигера поймали, -- но, думали, дома он отойдет.
И, надо же, полчаса не прошло, а он опять тут как тут.
И уже совсем сумасшедший: стоит на углу и орет на каждого прохожего, трусами обзывает, потому что не вытащат черного из тюрьмы и не повесят на месте, без всяких Джефферсонов.
А лицо нехорошее, как будто из сумасшедшего дома сбежал и знает, что долго погулять ему не дадут -- опять схватят.
Говорят, еще проповедником был.
Он кричал, что имеет право убить нигера.
Почемуне сказал, до того распалился и ополоумел, что говорить не мог толком, а остановить его да спросить не так-то просто.
Вокруг него уж целая толпа собралась, а он кричит, что это его право -- решать, жить Нигеру или нет.
И люди уже начали подумывать, что, может, место ему -- в тюрьме, с Нигером, но тут жена пришла.
Есть такие, кто тридцать лет в Мотстауне живет и ни разу ее не видел.
Никто и не признал ее, покуда она с ним не заговорила, -- потому что если кто ее и видел раньше, то всегда возле домика, в Негритянской слободе, где они живут, в хламиде какой-нибудь да шляпе, что за ним донашивала.
А тут она приоделась.
Платье малиновое шелковое, шляпа с пером, в руке зонтик -подошла к толпе, где он вопил и разорялся, и говорит:
"Юфьюс".
Тут он кончил орать, взглянул на нее -- а палка еще поднята, дрожит в руке -- и рот разинул, слюни пускает.
Она его под руку.
Многие боялись подойти к нему из-за палки: он кого хочешь в любую минуту может огреть -- и не нарочно даже, сам не заметит.
А она зашла прямо под палку, взяла его за руку и отвела, где стул стоял перед магазином, посадила на стул и говорит;
"Сиди тут, пока я не вернусь.
Чтоб ни с места.
И перестань орать".
И перестал.
Как миленький.
Сидит, где посадили, а она даже не оглянулась.
Это все заметили.
Наверно -- потому что ее никогда нигде не видели, кроме как дома или возле дома.
А он -- такой бешеный старикашка, что связываться с ним -- вперед лишний раз подумаешь.
Одним словом, все удивились.
Никто не думал, что им командовать можно.
Похоже было, что она что-то такое про него знает, и ему надо ее опасаться.
Сел он это на стулья, она велела, куда только крик и важность подевались, голову повесил, руки на палке большой трясутся, и слюни потихоньку изо рта пускает, на рубашку.
Она прямо в тюрьму пошла.
А там уже большая толпа, потому что из Джефферсона дали знать, что за нигером выехали.
Прошла, прямо сквозь них, в тюрьму и говорит Меткафу:
-- Я хочу видеть человека, которого поймали.
-- Зачем вам его видеть? -- Меткаф спрашивает.
-- Я его не побеспокою, -- говорит. -- Я только хочу посмотреть на него.
Меткаф ей говорит, что тут полно народу, которые хотят того же самого, и он, мол, понимает, что она не собирается устраивать ему побег, но он всего-навсего надзиратель и не может никого пускать без разрешения шерифа.