Перешли площадь и свернули на улицу, которая к станции ведет.
Люди знали, что никаких поездов еще три часа не будет, и думали: неужели они и вправду на поезде куда-то собрались -- но старики еще похлеще отчудили.
Зашли в маленькое кафе возле станции и поужинали -- а ведь за все время, что они в Джефферсоне живут, их не то что в кафе -- на улице ни разу не видели вместе.
А она его вон куда повела -- может, боялись, что пропустят поезд, если в город пойдут есть.
Пришли туда -- еще половины седьмого не было -сели на табуреточки у стойки и едят, что она заказала, с дядей Доком даже не посоветовавшись.
Она у хозяина спросила, когда поезд на Джефферсон, он ей сказал, что в два часа ночи. "Будет, -- говорит, -- сегодня в Джефферсоне суматохи.
Вы можете взять машину в городе и будете в Джефферсоне через сорок пять минут.
Зачем вам поезда ждать до двух часов ночи".
Подумал, что они приезжие; объяснил ей, как в город пройти.
А она ничего не оказала; доели, заплатила ему -- пять центов и десять центов, по одной вынула из тряпицы а тряпицу -- из зонтика, а дядя Док тут же сидит и ждет -- лицо дурное, как у лунатика.
Потом ушли, и хозяин думал, что послушали его и решили взять в городе машину, а потом выглянул и видит, идут они через запасные пути к станции.
Хотел было окликнуть, да не окликнул.
"Думаю, -- говорит, -- может, я ее не понял.
Может, им девятичасовой нужен, который на юг".
Когда пассажиры начали собираться и билеты на девятичасовой покупать -коммивояжеры, бездельники всякие и прочая публика, -- они сидели на скамейке в зале ожидания.
Кассир говорит, когда он возвращался с ужина в полвосьмого, то заметил, что в зале ожидания кто-то сидит, но особенно не приглядывался, а потом она подошла к окошку и спрашивает, когда пойдет поезд на Джефферсон.
А он занят был в это время -- глаза только поднял и сказал:
"Завтра", -- от работы не отрываясь.
Но потом, говорит, что-то заставило его опять посмотреть, а из окошка лицо это круглое на него смотрит, -- перо, конечно, сверху, -- и говорит ему:
-- Дайте мне на него два билета.
-- Этот поезд пойдет только в два часа ночи, -- кассир говорит.
Тоже ее не признал. -- Если вам поскорее нужно в Джефферсон, то пойдите лучше в город и наймите машину.
Дорогу в город найдете?
А она, значит, стоят, пяти -- и десятицентовые отсчитывает из тряпицы; выдал он ей два билета, а потом глянул мимо нее в окошко, дядю Дока увидел и понял, кто она такая.
И, говорит, публика на девятичасовой собралась, поезд пришел и отправился, а они все сидят.
А дядя Док, говорит, все такой же -не то сонный, не то одурманенный, не поймешь.
Поезд, значит, уехал, а люди не все разошлись.
Некоторые остались, в окно заглядывали, а то и в зал входили посмотреть, как дядя Док с женой сидят на лавке, -- покуда кассир свет не выключил в зале ожидания.
Но некоторые все равно не ушли.
Все в окошко заглядывали, смотрели, как они в темноте сидят.
Может, перо видели и голову седую дяди Дока.
И тут дядя Док начал просыпаться.
Не то чтобы удивляться, куда он попал, или, что вроде попал не туда, куда нужно.
А просто встрепенулся, как будто долго ехал накатом, а теперь пришла пора мотор включить.
Слышно было, как она ему говорит:
"Шшш.
Шшш", -- а потом его голос прорывается.
Так и сидели, покуда кассир свет не включил и не сказал им, что двухчасовой подходит, -- она ему:
"Шшш.
Шшш", -- как ребенку, а дядя Док выкрикивает:
"Скотство и омерзение!
Омерзение и скотство!"
На стук свой не получив никакого ответа, Байрон спускается с крыльца, огибает дом и входит в огороженный задний дворик.
Он сразу видит кресло под шелковицей.
Это парусиновый шезлонг, латаный, линялый, до того провисший от долгого употребления, что, кажется, даже пустой, он бесплотно обнимает обрюзглое, рыхлое тело хозяина; приближаясь, Байрон думает, что в неодушевленном этом кресле, запечатлевшем в себе бездействие, праздность, убогую оторванность от мира, отображается и даже как-то содержится суть самого человека.
"Которого я опять побеспокою", -- думает он, по обыкновению своему чуть вздернув губу, -- думает Опять?
Прошлое-то беспокойство, оно даже ему теперь покажется ерундой.
И опять в воскресенье.
Хотя почему бы и воскресенье не захотело ему отомстить -- раз воскресенье тоже людьми придумано.
Он подходит к креслу сзади и заглядывает.