"И сделают это с радостью", -- говорит он в темное окно.
Он ощущает, как сжимаются его губы и вздуваются желваки на челюстях от какого-то предчувствия, от чего-то еще более ужасного, чем смех.
"Ибо пожалеть его -- значило бы допустить, что они сомневаются в себе, сами надеются на жалость и нуждаются в ней.
Они сделают это с радостью, с радостью.
Вот почему это так ужасно, ужасно, ужасно".
Затем, подавшись вперед, он видит, как к дому подходят трое людей и сворачивают в калитку -- силуэтами против уличного фонаря, между теней.
Он уже узнал Байрона и теперь смотрит на тех двоих, которые следуют за ним.
Он понимает, что это мужчина и женщина, но если бы не юбка, они были бы почти неразличимы: одного роста и одинаковой ширины, вдвое плотнее обыкновенного мужчины или женщины, они похожи на двух медведей.
Он начинает смеяться, еще не приготовясь к тому, чтобы оборвать смех.
"Байрону -- только пестрый платок на голову и серьги", -- думает он и смеется, смеется беззвучно, стараясь совладать с собой, потому что сейчас постучит Байрон и надо будет открыть ему дверь.
Байрон вводит их в кабинет -- приземистую женщину с совершенно неподвижным лицом, в багровом платье и шляпе с пером, с зонтом в руке, и мужчину, невероятно грязного и, должно быть, невероятно старого, с козлиной бородкой, пожелтелой от табака, и безумными глазами.
Входят они не робко, но как-то по-кукольному, словно их приводит в движение примитивный пружитаный механизм.
Из них двоих женщина выглядит более уверенной или, по крайней мере, более здравой.
И хотя ее действия отмечены скованностью, тупым автоматизмом, кажется, что она пришла сюда с определенной целью или, по крайней мере, -- неясной надеждой.
Старик же -- и Хайтауэру это ясно с первого взгляда -- находится в прострации, словно не сознает и ничуть не интересуется, где он; но при этом в нем таится подспудная взрывчатость -- он в забытьи и вместе с тем настороже.
-- Это она, -- тихо говорит Байрон. -- Это миссис Хайнс.
Они стоят без движения: женщина -- точно достигнув цели долгого путешествия, в незнакомом месте, среди незнакомых лиц -- ждет, тихо, окоченело, как раскрашенное каменное изваяние; и мужчина -- спокойный, отсутствующий, но подспудно яростный и очень грязный.
Оба они как будто и не взглянули на хозяина -- ни с любопытством, ни равнодушно.
Он жестом предлагает сесть.
Байрон подводит женщину к стулу, и она садится осторожно, не выпуская зонтика.
Мужчина садится сразу.
Хайтауэр занимает свое место за столом.
-- О чем она хочет со мной говорить? -- спрашивает он.
Женщина не шевелится.
Видимо, она не слышала.
Она выглядит, как человек, который совершил трудное путешествие за чем-то обещанным, а теперь опустил руки и ждет.
-- Это он, -- говорит Байрон. -- Преподобный Хайтауэр.
Скажите ему.
Скажите то, что желали ему сообщить. -- Она смотрит на Байрона, но лицо ее ничего не выражает.
Если за этим кроется бессловесность, то дар речи сведен на нет неподвижностью самого лица; если -- надежда или стремление, то их не видно и тени. -- Окажите ему, -- говорит Байрон. -- Скажите, почему вы пришли.
Зачем приехали в Джефферсон.
-- Потому что... -- говорит она.
Голос ее неожиданно низок, почти груб, хотя и негромок.
Она как будто сама не ожидала, что речь ее окажется такой шумной; она умолкает, словно в изумлении перед собственным голосом, и переводит взгляд с одного лица на другое.
-- Расскажите, -- говорит Хайтауэр. -- Постарайтесь рассказать.
-- Потому что я... -- снова голос смолкает, обрывается, словно изумившись самому себе, хотя он по-прежнему негромок.
Кажется, что эти три слова -- препятствие, которого ее голос не может преодолеть; почти заметно, как она заставляет себя их обойти. -- Я так и не видела, как он ходит своими ножками, -- говорит она. -- Тридцать лет его не видела.
Он еще не умел ходить... имя свое выговорить...
-- Скотство и омерзение! -- вдруг произносит старик.
Голос у него высокий, пронзительный, сильный. -- Скотство и омерзение! -- Затем он умолкает.
Из сомнамбулического и настороженного своего забытья он выкрикивает, внезапно и исступленно, как шаман, три слова -- и все.
Хайтауэр смотрит на него, затем на Байрона.
Байрон тихо объясняет:
-- Он -- ребенок их дочери.
Он, -- легким движением головы указав на старика, который впился в Хайтауэра горящим бешеным взглядом, -- он взял его сразу после рождения и унес.
Она не знала, что он с ним сделал.
Не знала даже, жив он или нет, покуда...
Старик опять прерывает их, с той же ошеломляющей внезапностью.
Но на этот раз он не кричит: теперь его голос так же спокоен и рассудителен, как у самого Байрона.
Он говорит ясно, только немного отрывисто: