-- Да.
Старый Док Хайнс забрал его.
Бог помог старому Доку Хайнсу, так что старый Док Хайнс тоже помог Богу.
И Бог свою волю возвестил через уста детишек.
Детишки ему кричали: "Нигер!
Нигер! -- перед Богом и перед людьми тоже, волю Божью говорили.
А старый Док Хайнс сказал Богу:
"Но этого мало.
Они, детишки, промеж себя и похуже обзываются, чем нигером", -- и Бог сказал:
"Ожидай и доглядывай, потому что некогда мне возиться с развратом и скотством на вашей земле.
Я отметил его и теперь сделаю так, чтобы люди знали А тебя ставлю караульщиком и хранителем Моей воли.
Тебе велю следить и надзирать за этим". -- Голос его обрывается.
Не замирает постепенно, а просто прекращается -- точно иглу с граммофонной пластинки сняла рука человека, который не слушал запись.
Хайтауэр переводит взгляд с него на Байрона -- тоже почти горящий.
-- Что это?
Что это значит? -- говорит он.
-- Я хотел устроить так, чтобы она пришла и поговорила с вами без него, -- говорит Байрон. -- Да оставить его было негде.
Она говорит, что должна за ним следить.
Вчера в Мотстауне он подстрекал людей, чтобы его линчевали -не зная даже, в чем тот провинился.
-- Линчевали? -- говорит Хайтауэр. -- Линчевали его внука?
-- Так она говорит, -- ровным тоном отвечает Байрон. -- Говорит, что он и сюда за этим приехал.
И ей тоже пришлось ехать, чтобы ему помешать.
Опять начинает говорить женщина.
Возможно, она слушала.
Но лицо ее так же мертво, лишено выражения, как и вначале; безжизненный ее голос раздается внезапно, почти как голос старика.
-- Он пятьдесят лет такой.
Больше пятидесяти, пятьдесят -- это сколько я с ним мучаюсь.
Он и до того, как мы поженились, все время дрался.
И в ту ночь, когда родилась Милли, его посадили за драку.
Вот что мне пришлось от него терпеть.
Он говорил, что должен драться, потому что он ростом меньше других людей, и они хотят им помыкать.
Это у него от суетности и гордыни.
Но я говорила, что это в нем -- от дьявола.
И что когда-нибудь дьявол нападет на него врасплох и скажет:
"Юфьюс Хайнс, я пришел за данью".
Вот что я ему сказала на другой день после того, как Милли родилась и я головы не могла поднять от слабости, а его опять только что выпустили из тюрьмы.
Я ему так и сказала: ведь это Бог его предостерегает и знак подает: в тот самый день и чаю, когда у него родилась дочка, он сидел в тюрьме, и это-знамение небесное, что не доверяет ему Господь воспитывать свою дочь.
Знамение Господа свыше, что город (он тогда кондуктором был на железной дороге) ничего ему не приносит, кроме вреда.
И он тогда сам это понял, потому что это было знамение, и мы в городах больше не селились, а потом он сделался мастером на лесопилке и хорошо зарабатывал, потому что не называл еще имени Господа Бога всуе и в гордости, чтобы дьявола в себе извинить и оправдать.
Так что ночью, когда Лем Буш по дороге домой из цирка проехал на повозке мимо и не остановился, и Милли с ним не было, и Юфьюс вошел в дом и повыкидывал вещи из ящика в комоде, чтобы добраться до пистолета, я сказала:
"Юфьюс, это дьявол в тебе говорит.
Не из-за того, что Милли нужно выручать, ты сейчас распалился", -- а он сказал:
"А хоть и дьявол.
А хоть я дьявол", -- и ударил меня, и я лежу на кровати, смотрю... -- Она умолкает.
Но -- на падающей интонации, словно завод вышел на половине пластинки.
Снова Хайтауэр переводит с нее на Байрона гневно-изумленный взгляд.
-- Я то же самое слышал, -- говорит Байрон. -- Тоже сперва было трудно разобрать, что к чему.
Они жили при лесопилке, где он был мастером, в Арканзасе.
Девушке тогда было лет восемнадцать.
Как-то ночью мимо лесопилки проезжал цирк -- в город.