Стоял декабрь, дожди все время, и под одним фургоном проломился настил моста, неподалеку от них; пришли к ним люди, разбудили его и попросили тали, чтобы вытащить фургон...
-- Бабья плоть, омерзение Господне -- вдруг выкрикивает старик.
Затем его голос стихает, слабнет, как будто он только хотел привлечь внимание.
Он опять говорит быстро, речь его убедительна, тумана, фанатична, и он опять рассказывает о себе в третьем лице. -- Он знал.
Старый Док Хайнс знал.
Он уже видел на ней, у ней под одежей, бабью примету Господнего омерзения.
Он пошел, надел плащ, зажег фонарь, вернулся, а она уже стоит в дверях, тоже в плаще, и он оказал?
"Ступай обратно, ложись", -- а она сказала:
"Я тоже хочу пойти", -- и он сказал:
"Ступай обратно в комнату и ложись", -- и она ушла, а он пошел и взял в цеху большие тали и вытащил фургон.
Чуть ли не до зари работал и думал, что послушалась отцовского приказа. Господом данного.
Но надо было знать.
Надо было знать бабью плоть, омерзение Господне; надо было знать скотство и мерзость в ходячем облике, уже смердящем в глазах Господних.
Чтобы старый Док Хайнс поверил россказням, будто он мексиканец.
Когда старый Док Хайнс видел на морде его черное проклятие Господа Всевышнего.
Чтобы россказням этим...
-- Что это? -- говорит Хайтауэр.
Говорит громко, словно надеясь своим голосом заглушить старика. -- Что это значит?
-- Парень был из цирка, -- объясняет Байрон. -- Она ему сказала, что парень мексиканец, -- дочь сказала, когда он ее догнал.
Может быть, сам парень ей так сказал.
А он, -- опять показывая на старика, -- как-то узнал, что в парне -- негритянская кровь.
Может, ему другие из цирка сказали.
Не знаю.
Он и не обмолвился ни разу, откуда ему известно, -- как будто это не имеет значения.
Да, пожалуй, и не имело -- после того, что случилось в следующую ночь.
-- В следующую ночь?
-- Видно, она все-таки ушла в ту ночь, когда застрял цирк.
Он говорит, что ушла.
По крайней мере, так он себя повел, -- если бы он этого не знал и если бы она не сбежала, он бы ничего такого не сделал.
Потому что на другой день она отправилась в цирк с соседями.
Он ее отпустил -- не знал еще, что она уходила прошлой ночью.
И когда она садилась к соседу в повозку, нарядившись по-выходному, он тоже еще ничего не подозревал.
Но ночью, когда сосед возвращался, он их ждал и слышал, как повозка проехала мимо, словно и не собиралась останавливаться, чтобы высадить девушку.
Он выбежал, окликнул их, и сосед остановил повозку, но девушки там не было.
Сосед сказал, что она распрощалась с ними возле цирка и хотела заночевать у другой девушки, которая жила милях в шести от города, и сосед удивлялся, как же Хайнс этого не знал, -- ведь когда она садилась в повозку, у нее был саквояж.
Хайнс саквояжа не видел.
И она, -- Байрон показывает на каменноликую женщину; непонятно, слушает она его или нет, -- она говорит, что вел его дьявол.
Она говорит, что он не больше нее знал, где девушка, однако вернулся в дом, взял пистолет, сшиб ее на кровать, когда она попробовала его остановить, оседлал лошадь и ускакал.
И она говорит, что он выбрал единственный короткий путь, который годился, угадал в темноте -- единственный из пяти или шести, которым можно было их догнать.
При том, что знать он не мог, какой дорогой они поехали.
Но знал.
Нашел их, как будто с самого начала знал, где они будут, как будто сам с тем человеком, про которого девушка сказала, что он мексиканец, уговорился там встретиться.
Как будто знал.
Тьма была кромешная, и даже когда он нагнал коляску, он все равно бы не мог определить, что нужна ему как раз эта.
Но поскакал прямо за ней -- за первой коляской, которую увидел ночью.
Подъехал к ней с правой стороны, нагнулся и в кромешной тьме, не говоря ни слова, на скаку, схватил человека, который мог оказаться и посторонним, и соседом, и кем угодно, -- ведь он его в глаза никогда не видел.
Схватил его одной рукой, а другой -- приставил к нему пистолет и застрелил, а девушку привез домой, посадив ее сзади на лошадь.
Коляску и убитого оставил на дороге.
Между прочим, опять шел дождь.
Он умолкает.