И сразу начинает говорить женщина, будто только и ждала в нетерпеливом оцепенении, чтобы Байрон умолк.
Она говорит тем же неживым, ровным голосом: два голоса монотонно чередуются -- строфой и антистрофой; два бесплотных голоса рассказывают, как во сне, о чем-то, содеянном в краю без расстояний -- людьми без крови.
-- Я лежала на кровати и слышала, как он вышел, а потом услышала, как вывел лошадь из конюшни и мимо дома проскакал.
Я лежала, одевшись, и смотрела на лампу.
Керосин выгорал, потом я встала, отнесла ее на кухню, заправила, нагар с фитиля сняла, а потом разделась и легла, при лампе.
А дождь все шел, и было холодно, потом я услышала -- лошадь вернулась на двор, у крыльца остановилась, я встала, накинула шаль и слышу -- входят в дом.
Вперед Юфьюса шаги, потом Милли, прошли по передней к двери, и Милли в дверях стоитлицо и волосы от дождя мокрые, новое платье все в грязи, а глаза закрыты, и тогда Юфьюс ударил ее, и она упала на пол, лежит, а в лице не переменилась ни капли -- какая стояла, такая лежит.
А Юфьюс -- в дверях, тоже мокрый, грязный, и говорит мне:
"Дьяволу, ты сказала, прислуживаю.
Вот я привез тебе дьявола посев.
Спроси, что она в себе носит.
Спроси у ней".
А я до того устала и озябла... говорю ему:
"Что случилось?" -- а он сказал:
"Поди туда да посмотри в грязи -- увидишь.
Ее он, может, и обманул, что он мексиканец.
Но меня-то он не обманул.
Да и ее не обманывал.
Нужды не было.
Ты сказала тогда, что придет ко мне дьявол за данью.
Он и пришел.
Проститутку родила мне жена.
Но он хотя бы помог, как умел, когда пришла пора рассчитаться.
Он указал мне дорогу и направил пистолет верно".
Вот я и думала порой, что дьявол одолел Бога.
Оказалось, что у Милли будет ребенок, и Юфьюс начал искать врача, который бы это исправил.
Я думала, он найдет, и порой казалось, что пусть уж останется как есть, раз мужчине с женщиной надо жить на земле.
А порой я надеялась, что он найдет, -- до того я намучилась, пока суд тянулся, а хозяин цирка пришел и сказал, что человек тот действительно был не мексиканец, а с негритянской кровью, как Юфьюс все время говорил, -- словно дьявол шепнул ему, что он нигер.
А Юфьюс опять брал пистолет и говорил, что добудет врача живого или мертвого, и уходил, и пропадал неделями, и люди про это знали, а я все уговаривала Юфьюса уехать, потому что ведь только этот из цирка сказал, что он нигер, и, может, он точно не знал, а потом ведь он тоже уехал и едва ли нам снова встретится.
Но Юфьюс уезжать не хотел; у Милли уже срок подходит, а Юфьюс со своим пистолетом все ищет доктора, который бы согласился.
А потом я услышала, что он опять в тюрьме; что он ходил по церквам, по молитвенным собраниям в тех местах, где пробовал найти врача, и на одном молитвенном собрании встал, и взошел на кафедру, и сам начал проповедовать, кричать против негров, чтобы белые люди поднялись и всех их убили, и люди в церкви заставили его замолчать, и сойти с кафедры, а он угрожал им пистолетом, прямо в церкви, пока не пришла полиция и не забрала его, и он первое время был как помешанный.
И узнали про то, как он избил доктора в другом городе и сбежал, успел скрыться.
Так что, когда он вышел из тюрьмы и вернулся домой, Милли уже ждала ребенка со дня на день.
И я подумала, что он отступился, признал наконец волю Божью -- потому что дома не скандалил, и даже когда детские вещи нашел, что мы с Милли приготовили, все равно ничего не сказал, спросил только, скоро ли.
Каждый день спрашивал, и мы думали, что он отступился, что, может быть, по церквам походивши да в тюрьме посидевши, смирился он, как той ночью, когда Милли родилась.
И вот подошел срок, разбудила меня ночью Милли и говорит, что началось, я оделась и велела Юфьюсу идти за доктором, он оделся и пошел.
А я собрала, что нужно, и ждем, и уж пора бы Юфьюсу с доктором воротиться, а его все нет, еще подождала -вот-вот, кажется, доктор должен придти, вышла на крыльцо и вижу: на верхней ступеньке Юфьюс сидит с ружьем на коленях и говорит мне:
"Ступай обратно в дом, проституткина мать", -- я говорю:
"Юфьюс", -- а он поднял ружье и сказал:
"Ступай обратно в дом.
Пускай дьявол сам соберет свою жатву: он ведь сеял".
Я хотела выйти черным ходом, а он услышал, обежал с ружьем круг дома, стволом меня ударил, и я пошла обратно к Милли, а он за дверью в передней стоял, чтобы Милли видеть, пока она не умерла.
Тогда он подошел к кровати, посмотрел на ребеночка и поднял его, выше лампы поднял, будто ждет, увидеть хочет, кто верх возьмет -- Господь или дьявол.
А я до того замучилась... сижу у кровати, а на стене перед глазами -- тень его, рук его тень и мальчика, высоко на стене.
И подумала я тогда, что Господь одолел.
А теперь не знаю.
Положил он мальчика в постель рядом с Милли и ушел.
Слышу, в переднюю дверь вышел, встала я тогда, плиту затопила, молока согрела...
Она умолкает; грубый заунывный голос замер.
Смотрит на нее через стол Хайтауэр: застывшая, каменноликая женщина в багровом платье, с тех пор, как вошла в комнату, ни разу не пошевелилась.