Потом она снова начинает говорить, не двигаясь, почти не шевеля губами, словно она кукла, а говорит чревовещатель в соседней комнате.
-- И пропал Юфьюс.
Хозяин лесопилки тоже не знал, куда он девался.
Нанял другого мастера, но меня пока из дома не выгнал, потому что, где Юфьюс, не знаем, а уже зима подходит, и у меня ребенок на руках.
И где Юфьюс -- про то я знала не больше мистера Гилмана, пока письмо не пришло.
Из Мемфиса, а в нем -- почтовый перевод и ни слова.
Так что я опять ничего не узнала.
А потом, в ноябре, пришел еще перевод и опять без письма.
А я до того замучилась... а потом за два дня до рождества вышла на задний двор дров наколоть, возвращаюсь домой, а мальчика нет.
От силы на час отлучилась, и кажется, должна была бы видеть, как он вошел и вышел.
А не заметила.
Только записка лежит от Юфьюса -- на подушке, которую с краю подкладывала, чтобы мальчик не скатился с кровати... и до того я измучилась.
Все ждала, а после рождества приехал Юфьюс и ничего мне не объяснял.
Сказал только, что мы переезжаем, и я подумала, он ребенка вперед увез, а теперь за мной вернулся.
И не говорит, куда мы едем, только -- что недалеко, а я с ума схожу, волнуюсь, как там без нас ребенок, а он все равно не говорит, и я прямо думала, никогда не доедем.
Потом приехали, а мальчика нет, я ему:
"Говори, что ты сделал с моим Джо.
Говори сейчас же", -- а он посмотрел на меня, как той ночью на Милли смотрел, когда она лежала и умирала, и говорит:
"Это омерзение Господне, и я орудие Его воли".
А на другой день пропал, и я не знала, куда он девался, а потом пришел еще перевод, и на другой месяц Юфьюс приехал домой и сказал, что работает в Мемфисе.
И я поняла, что он спрятал Джо гдето в Мемфисе, и подумала -- хорошо, хоть так, хоть он там за ним присмотрит, раз уж я не могу.
Знала, что надо ждать, покуда Юфьюс сам не пожелает сказать мне, и каждый раз думала, что, может быть, в другой раз он возьмет меня с собой в Мемфис.
И ждала.
Шила, костюмчики делала для Джо, все, бывало, подготовлю к приезду Юфьюса, все, бывало, допытываюсь, годятся ли они моему Джо и как он там, здоров ли, а Юфьюс ничего не говорил. Сядет, бывало, с Библией и начнет читать, громко, -- а слушаю-то я одна, -- громко читает, кричит прямо, будто думает, не верю я тому, что в Библии сказано.
Пять лет ничего мне не говорил, и я не знала даже, отвозит он мальчику, что я нашила, или нет.
А спрашивать боялась, не хотела его сердить, думаю, ладно, хоть он там, где Джо, раз уж меня нету.
Пять лет прошло, и вот является он раз домой и говорит:
"Мы переезжаем", -- и я подумала, что теперь-то я его увижу; если был грех, думаю, мы сполна за него расплатились, и я даже Юфьюса простила.
Потому что думала, на этот раз мы наконец-то едем в Мемфис.
Только не в Мемфис мы поехали.
В Мотстаун.
Через Мемфис проезжать пришлось, и уж как я его упрашивала.
Первый раз за все время просила.
Просила -- хоть на минуту, на секунду; не потрогать, не поговорить -- так просто.
А Юфьюс не позволил.
Мы даже со станции не вышли.
Сошли с поезда и семь часов другого поезда ждали, со станции не выходя, и приехали в Мотстаун.
А Юфьюс больше не поехал в Мемфис на работу, и я немного погодя сказала:
"Юфьюс", -- он на меня посмотрел, а я говорю:
"Я пять лет ждала и никогда к тебе не приставала.
Можешь ты хоть раз сказать мне, жив он или нет?" А он сказал:
"Нет его в живых", -- и я спросила:
"Нет в живых на свете или только для меня?
Пускай, если только для меня.
Скажи мне хоть это, ведь я пять лет к тебе не приставала", -- а он сказал:
"Ни для тебя его нет в живых, ни для меня, ни для Бога, ни для всего света Божия -- нет в живых и никогда не будет".
Она снова умолкает.
С тихим, безнадежным изумлением смотрит на нее из-за стола Хайтауэр.
Байрон тоже неподвижен, голова его слегка опущена.
Они трое -- как три береговых камня, обнаженных отливом, -- они, но не старик.