Посмотри, дядя Док, что нам Дед Мороз принес и положил на ступеньки", -- а дядя Док сказал:
"Его зовут Джозеф", -- и тогда перестали смеяться, поглядели на старого Дока Хайнса, и Иезавель та сказала:
"Откуда вы знаете? -- а старый Док Хайнс сказал:
"Так сказал Господь", -- и тогда они обратно засмеялись и загалдели:
"И в Писании так: Кристмас, сын Джо.
Джо, сын Джо.
Джо Кристмас", -- они сказали:
"За Джо Кристмаса", -- и хотели заставить старого Дока Хайнса тоже выпить за омерзение Господне, но он ихнюю чашу оттолкнул.
Ему надо было только ждать и доглядывать, и он ждал, и пришел срок Господень выйти злу из зла.
Прибежала Иезавель докторская от ложа похоти своей, смердящая грехом и страхом.
"Он спрятался за кроватью", -- говорит, и старый Док Хайнс сказал ей:
"Сама пользовалась этим мылом надушенным, искусительным -- себе на погибель, Господу во омерзение и поругание.
Сама и наказание понесешь", а она сказала:
"Вы можете с ним поговорить.
Я видела, как вы разговаривали.
Вы могли бы его убедить", -- и старый Док Хайнс сказал ей:
"Нет Ему дела до блуда твоего, а мне и подавно", -- а она говорит:
"Он донесет, и меня уволят.
Я буду опозорена".
Воняя похотью и блудом, стояла перед старым Доком Хайнсом, и воля Божья исполнялась над ней, потому что осквернила дом, где Бог приютил Своих сирот.
"Ты -- ничто, -- сказал старый Док Хайнс. -- Ты и все потаскухи.
Вы орудие гневной цели Божией, а без нее малая птица не упадет на землю.
Ты орудие Бога, все равно как Джо Кристмас и старый Док Хайнс".
И она пошла прочь, а старый Док Хайнс, он ждал и доглядывал, и в скором времени она опять пришла, и лицо у ней было, как у лютого зверя пустынного.
"Я его пристроила", -- говорит, а старый Док Хайнс сказал:
"Как пристроила? -потому что никакой новости старому Доку Хайнсу она не принесла, потому что Господь не таил Своей цели от избранного Своего орудия, и старый Док Хайнс сказал:
"Ты послужила предреченной воле Божьей.
Теперь ступай с миром и пакости до Судного дня", -- и лицо у ней было как у лютого зверя пустынного, и засмеялась раскрашенной грязью поганой над Господом.
И пришли и забрали его.
Старый Док Хайнс видел, как его увезли в коляске, и пошел обратно ждать Бога, и Бог пришел и сказал старому Доку Хайнсу:
"Теперь и ты ступай.
Ты Мою работу исполнил.
Нет здесь больше зла, кроме бабьего зла, и не стоит оно того, чтобы избранное Мое орудие за ним доглядывало".
И старый Док Хайнс ушел, когда Господь велел ему уйти.
Но с Господом связь держал и сказал Ему ночью:
"А ублюдок, Господи? -- и Господь сказал:
"Он еще ходит по Моей земле", -- и старый Док Хайнс держал связь с Господом и сказал Ему ночью:
"А ублюдок, Господи?" -- и Господь сказал:
"Он еще ходит по Моей земле", -- и старый Док Хайнс держал связь с Господом, и однажды ночью он бился, и боролся, и воззвал громко:
"А ублюдок, Господи?
Чувствую!
Чувствую клыки и когти зла!" -- и Господь сказал:
"Это -- он ублюдок.
Твои труды еще не кончены.
Он -- скверна и мерзость на земле Моей".
Музыка в далекой церкви давно смолкла.
В открытое окно доносятся только мирные и несметные звуки летней ночи.
За столом сидит Хайтауэр, больше чем когдалибо напоминая неуклюжего зверя, которого обманом и хитростью удержали от бегства, а теперь обложили -- те самые, кто обманул и перехитрил его.
Остальные трое сидят, обратив к нему лица, почти как судьи.
Двое из них тоже неподвижны: женщина, каменноликая и терпеливая, как скала, и старик, выгоревший, как фитилек безжалостно задутой свечки.