Байрон!"
Он не остановился, не ответил.
Светало.
Он быстро шел по пустой улице, под редкими и бледнеющими фонарями, около которых еще кружилась и толклась мошкара.
Но свет прибывал; когда он вышел на площадь, фасады с восточной стороны четко обозначились в небе.
Он быстро соображал.
С врачом он не условился.
И теперь на ходу, со страхом и злостью, как настоящий молодой отец, проклинал себя за эту возмутительную и преступную халатность.
И все же тревога его была не совсем отцовская.
За ней стояло что-то другое, в чем он пока не мог разобраться.
Заслоненное необходимостью спешить, оно как будто притаилось в уме, готовясь выскочить, запустить в него когти.
Но пока что он думал так:
"Надо решать быстро.
Говорят, того негритенка он принял как надо.
Но тут другое дело.
Надо было сделать это на прошлой неделе, заранее повидаться с врачом, чтобы не объясняться теперь, в последнюю минуту, не бегать от дома к дому, не искать того, кто согласится, кто поверит небылицам, которые мне придется плести.
Черт подери, неужели же человек, который понаторел во вранье, как я за последнее время, не сумеет соврать, так, чтобы ему всякий поверил -- и мужчина и женщина.
Но я, похоже, не сумею.
Видно, не для меня эта работа -складно врать".
Он шел быстро, шаги звучали гулко и одиноко на пустынной улице; решение уже было принято, хотя он этого не сознавал.
Для него тут не было ничего нелепого или комического.
Решение слишком быстро возникло и слишком прочно укоренилось в его уме к тому времени, когда он его осознал; ноги уже выполняли решение.
Они несли Байрона к дому того самого врача, который опоздал на роды в негритянской семье, где акушерствовал Хайтауэр, вооружившись бритвой и книгой.
Врач опоздал и на этот раз.
Байрону пришлось ждать, пока он оденется.
Человек уже пожилой и суетливый, он был не слишком доволен тем, что его разбудили в такой час.
Потом ему пришлось искать ключи от машины, хранившиеся в несгораемом ящике, ключ от которого тоже удалось найти не сразу.
А сломать замок он Байрону не позволил.
Так что, когда они подъехали к хибарке, восток уже золотился, и вот-вот должно было выглянуть шустрое летнее солнце.
И снова двое мужчин, постаревшие за это время, столкнулись в дверях лачуги, и профессионал опять проиграл любителю -- ибо, ступив на порог, врач услышал крик младенца.
Капризно сощурясь, врач посмотрел на священника.
-- Ну-с, доктор, -- сказал он, -- напрасно Байрон меня не предупредил, что уже вызвал вас.
Я бы спал себе спокойно. -- Он протиснулся мимо священника в дверь. -- Кажется, теперь у вас получилось удачнее, чем в прошлый раз, когда мы консультировались.
Только вид у вас такой, будто вам самому нужен доктор.
Или просто чашка кофе. -- Хайтауэр что-то ответил, но врач уже двинулся дальше, не слушая его.
Он вошел в комнату, где на узкой складной койке лежала незнакомая молодая женщина, изнуренная и бледная, а рядом старуха в багровом платье, тоже ему незнакомая, держала на коленях ребенка.
На другой койке, в темном углу, спал старик.
Увидев его, врач сказал про себя, что он похож на мертвеца -- так глубок и покоен был его сон.
Но увидел он старика не сразу.
Он подошел к старухе, которая держала ребенка. -- Так, так, -- сказал он. -- Байрон, наверно, очень волновался.
Он не сказал мне, что вся семья будет в сборе, даже дедушка и бабушка. -Старуха посмотрела на него.
Он подумал:
"Она не больше него похожа на живого человека, даром что сидит.
И, кажется, не соображает даже, что она мать, а уж, что бабушка -- тем более".
-- Да, -- сказала старуха.
Она смотрела на него снизу, припав к ребенку.
Тут он увидел, что лицо у нее не глупое, не бессмысленное.
Оно показалось ему покойным и вместе с тем ужасным, как будто покой и ужас давнымдавно кончились и сейчас возродились вместе.
Но главное, что бросилось ему в глаза, это ее поза, в которой было что-то от камня и вместе с тем от припавшего к земле зверя.
Старуха показала головой на спящего старика; врач в первый раз задержал взгляд на его койке.