Она прошептала лукаво, но еще встревоженно, не совсем оправившись от ужаса:
"Я его обманула.
Сказала, что в этот раз вы придете с черного хода.
Я его обманула.
А вы уже здесь.
Теперь вы сможете помочь Милли.
А я присмотрю за Джо".
Затем все это исчезло.
У него на глазах жизнь, одушевление вдруг погасли, стерлись с ее лица, и оно сделалось таким тупым и застывшим, как будто ничего подобного в нем и быть не могло; теперь ее глаза смотрели на доктора вопросительно, с тупой, немой озадаченностью, и она согнулась над ребенком так, словно его хотели утащить.
Возможно, это движение разбудило младенца; он вскрикнул.
Затем и озадаченность исчезла.
Сплыла легко, как тень, и несуразная, с деревянным лицом старуха задумчиво уставилась на ребенка.
-- Это Джо, -- сказала она. -- Сыночек моей Милли.
А Байрон, остановившись перед дверью, за которой скрылся врач, услышал этот крик, и с ним произошло чтото страшное.
Ночью миссис Хайнс вызвала его из палатки.
Голос у нее был такой, что он чуть ли не на бегу натянул брюки и, пробежав мимо миссис Хайнс, которая даже не разделась на ночь, влетел в хибарку.
Тут он увидел ее и замер.
Миссис Хайнс стояла рядом, что-то говорила; наверное, он отвечал, тоже что-то говорил.
Во всяком случае, он оседлал мула и уже скакал к городу, а все еще видел ее на кровати -- ее лицо, когда она, приподнявшись на локтях и воя от безысходного ужаса, смотрела на свое тело, прикрытое простыней.
Видел все время, пока будил Хайтауэра, пока помогал собираться врачу, а между тем когтистая тварь в его душе таилась и ждала своей минуты, и мысли бежали так быстро, что ему некогда было задуматься.
Вот в чем дело.
Слишком быстро, чтобы задуматься, -- покуда они с врачом не подошли к хибарке.
И тут, когда он остановился перед дверью хибарки и услышал крик младенца, с ним произошло чтото страшное.
Теперь он понял, что за когтистая тварь таилась в его душе, пока он шел по пустынной площади, разыскивая врача, с которым не удосужился сговориться заранее.
Теперь он понял, почему не сговорился.
Потому что не верил -- пока миссис Хайнс не вызвала его из палатки, -- что ему (ей) врач понадобится, понадобится непременно.
Как будто за эту неделю его глаза привыкли к ее животу, а ум все равно не верил.
"Нет, я верил, знал, -- подумал он. -Иначе зачем я все это проделывал -- бегал, врал, надоедал людям?"
Но ему было ясно, что поверил он только после того, как, пробежав мимо миссис Хайнс, заглянул в хибарку.
Когда голос миссис Хайнс прервал его сон, он знал, в чем дело, что случилось. Он встал и второпях прикрылся, как комбинезоном, -- спешкой, зная, зачем разбужен, зная, что вот уже пять ночей он ждал этого.
И все же не веря.
Он понимал теперь, что, подбежав к хибарке и заглянув туда, он ожидал увидеть ее сидящей; может быть, ожидал, что она встретит его в дверях, такая же, как всегда, -- безмятежная, неподвластная времени.
Но едва притронувшись к двери, он услышал то, чего никогда прежде не слыхал.
Жалобный вой, громкий, звучавший страстно и вместе с тем униженно, как будто она обращалась к чему-то на языке, невнятном ни Байрону, ни другим мужчинам.
Затем он прошел в дверь мимо миссис Хайнс и увидел ее на койке.
Он еще никогда не видел ее в постели и думал, что, когда (или если) ему представится такой случай, она будет напряжена, собрана, может быть, слегка улыбнется и уж во всяком случае заметит его присутствие.
Но когда он вошел, она на него даже не взглянула.
Она как будто даже не заметила, что дверь открылась и в комнате есть кто-то или что-то еще, кроме нее и того, к чему она обращала свой жалобный вой -- речь, непонятную для мужчины.
Она была укрыта до подбородка, но приподнялась на локтях, вытянув вперед шею.
Волосы ее рассыпались, глаза были похожи на две дыры, губы белы, как подушка под головой, и в этой встревоженной позе, словно разглядывая изумленно и недоверчиво очертания своего тела под простыней, она снова издала громкий, обиженный, жалобный вопль.
Миссис Хайнс уже склонилась над ней.
Она обернула к нему деревянное лицо над багровым плечом.
"Идите, -- сказала она. -- Идите за врачом.
Уже началось".
Он не помнил, как шел к конюшне.
Только вдруг очутился там и уже ловил мула, вытаскивал седло, накидывал ему на спину.
Он действовал быстро; мысли же текли неторопливо.
Теперь он понял -- почему.
Теперь он понял, что неспроста мысли текли плавно и неторопливо: так разливают по морю жир, когда разыгрывается шторм.
"Если бы я тогда понял, -- думал он. -- Если бы я тогда понял.