Я и сама порой путаюсь -- послушаешь ее... а как не слушать-то... -- Ее глаза, ее слова нащупывают что-то, растерянно ищут.
-- Путает?
-- Все время говорит про него, как будто его папа -- этот... который в тюрьме, этот мистер Кристмас.
Она все твердит, и я путаться начинаю, иногда прямо не могу... прямо сама путаюсь и тоже думаю, что папа его -- этот мистер... мистер Кристмас... -- она наблюдает за ним; кажется, что она совершает над собой какое-то мучительное усилие. -- Знаю же, что не он.
Понимаю, что -- глупость.
Все потому, что она твердит и твердит, а я не совсем, что ли, окрепла и сама начинаю путаться.
И страшно...
-- Что?
-- Не нравится мне, что путаюсь.
И боюсь, запутает она меня совсем -вроде, как говорят, если глаза скосишь к носу, так потом и останешься... -Она смотрит в сторону.
Не шевелится.
Чувствует, что он наблюдает за ней.
-- Вы говорите, ребенка зовут не Джо.
А как его зовут?
Она не сразу переводит взгляд на Хайтауэра.
Потом поднимает глаза.
И отвечает -- слишком быстро, слишком легко:
-- Я его еще не назвала.
И он понимает -- почему.
Он будто видит ее впервые с тех пор, как вошел.
Впервые замечает, что волосы ее недавно расчесаны и лицо тоже как-то посвежело, и видит наполовину прикрытые простыней, словно она сунула их туда впопыхах при его появлении, гребень и осколок зеркала.
-- Когда я вошел, вы кого-то ждали.
Причем -- не меня.
Кого вы ждали?
Она не отводит взгляда.
В лице ее не заметно ни притворства, ни простодушия.
Нет в нем также спокойствия и безмятежности.
-- Ждала?
-- Вы ждали Байрона Банча? -- Она по-прежнему не отводит взгляда.
Лицо у Хайтауэра серьезное, твердое, ласковое.
Но есть в нем та безжалостность, какую ей случалось видеть на лицах хороших людей, ей встречавшихся, -обычно мужчин.
Он наклоняется и кладет ладонь на ее руку, которая поддерживает тельце ребенка.
-- Байрон хороший человек, -- говорит он.
-- Да, я это знаю не хуже других.
Наверно, даже лучше.
-- И вы хорошая женщина.
Будете ей.
Я не хочу сказать... -- быстро поправляется он.
И умолкает. -- Я не хотел сказать...
-- Я понимаю, -- говорит она.
-- Нет.
Не это. Это неважно.
Это пока ничего не значит.
Все зависит от того, как вы потом этим распорядитесь.
Собой.
Другими. -- Он смотрит на нее; она не отводит взгляда. -- Отпустите его.
Прогоните от себя. -- Они смотрят друг на друга. -- Дочь моя, отошлите его.
Вы, наверно, почти вдвое его моложе.
Но прожили вы вдвое больше него.
Он вас никогда не догонит, никогда не сравняется с вами -- он потерял слишком много времени.