И это -- его ничто -- также непоправимо, как ваше все.
Он так же бессилен вернуться вспять и что-то сделать, как вы -- отменить сделанное.
У вас мальчик -- не от него, от другого мужчины.
В его жизнь войдут двое мужчин и только третья часть женщины, а он заслуживает хотя бы того, чтобы в его жизнь, тридцать пять лет не занятую ничем, вторглись -- если уж должны вторгнуться -- без двух свидетелей.
Прогоните его.
-- Не мое это дело.
Он свободен.
Спросите его.
Я его не держу.
-- В том-то и дело.
Вы, вероятно, не удержали бы его, если бы старались.
В том-то и дело.
Если бы вы умели за это взяться.
Впрочем, если бы вы умели, вы не лежали бы тут на койке с грудным ребенком.
Так вы не хотите прогнать его?
Не хотите сказать ему решительно?
-- Больше, чем сказала, я не могу сказать.
Я ему пять дней назад сказала "нет".
-- "Нет"?
-- Он хотел, чтобы мы поженились.
Сразу же.
А я сказала "нет".
-- А сейчас бы вы сказали "нет"?
Она смотрит на него с твердостью.
-- Да.
И сейчас бы сказала.
Он вздыхает, большой, мешковатый; лицо у него опять усталое, безвольное.
-- Я вам верю.
Вы будете говорить это, пока не убедитесь... -- Он опять смотрит на нее; опять его взгляд внимателен, пристален. -- Где он?
Байрон.
Она смотрит на него.
Немного погодя тихо отвечает:
-- Не знаю. -- Она смотрит на него; внезапно лицо ее становится пустым, словно его покидает что-то придававшее ему физическую определенность, твердость.
В нем нет и тени притворства, настороженности или опаски. -- Он приходил сегодня утром, часов в десять.
Не вошел.
Подошел к двери, стоит и смотрит на меня.
Я ведь его не видела с прошлой ночи, а он мальчика не видел, и я ему говорю:
"Зайдите, посмотрите на него", -- а он поглядел на меня и говорит, все оттуда же, из-за двери;
"Я пришел узнать, когда вы хотите с ним увидеться", -- я говорю:
"С кем?" -- а он говорит:
"Им, наверно, придется послать с ним помощника шерифа, но я сумею уговорить Кеннеди, чтобы он его отпустил", -- я говорю:
"Кого? -- он говорит:
"Лукаса Берча", -- я говорю:
"Да", -- а он говорит:
"Сегодня вечером?
Вас устроит? -- и я сказала:
"Да", -- и он ушел.
Постоял там, а потом ушел. -- Она плачет, и Хайтауэр смотрит на нее с тем отчаянием, которое охватывает мужчину при виде женских слез.
Она сидит выпрямившись, держа ребенка у груди, и плачет -- не громко и не горько, но с терпеливым и безнадежным смирением, не пряча лица. -- А вы меня пытаете, сказала ли я "нет", а я уже сказала "нет", а вы все пытаете, а он уже ушел.
И я его больше не увижу.