-- Нет, -- сказал Байрон. -- Нет.
Нет. -- Но продолжал стоять.
-- Так и сделаем.
Вас уже, наверно, к тому времени не будет.
С помощником его и наладим.
В четыре, годится?
-- Очень хорошо.
Вы ей сделаете одолжение.
Большое одолжение.
-- А как же.
Не я один -- многие о ней заботились с тех пор, как она в Джефферсоне.
Ну, я с вами не прощаюсь.
Думаю, в Джефферсоне вас еще увидим.
Не встречал я человека, чтобы пожил здесь, а потом уехал навсегда.
Вот разве этот, который в тюрьме.
Но он, думаю, отпираться не будет.
Чтобы остаться в живых.
Хотя все равно уедет из Джефферсона.
Не сладко сейчас старухе, которая признала в нем внука.
Когда я шел домой, старик ее был в городе, кричал и скандалил, людей обзывал трусами за то, что не вытащат его из тюрьмы на расправу. -- Он начал пофыркивать. -- Лучше бы поостерегся, не то доберется до него Перси Гримм со своим войском. -- И сразу посерьезнел. -- А ей несладко.
Вообще женщинам. -- Он посмотрел на Байрона сбоку. -- Нам тут многим пришлось несладко.
А все же возвращайтесь-ка скорее.
Может быть, в другой раз Джефферсон обойдется с вами поласковее.
В четыре часа того же дня, спрятавшись в укромном месте, он видит, как неподалеку останавливается машина, и помощник шерифа с человеком, известным под фамилией Браун, выходят из нее и направляются к хибарке.
Браун сейчас без наручников, и Байрон видит, как они подходят к двери, и помощник вталкивает Брауна в дом.
Потом дверь за Брауном закрывается, а помощник садится на ступеньку и достает из кармана кисет.
Байрон поднимается на ноги.
"Теперь можно ехать, -- думает он. -- Теперь можно".
Прятался он в кустах на лужайке, где прежде стоял дом.
За кустарником, невидимый ни из хибарки, ни с дороги, привязан мул.
К вытертому седлу приторочен сзади потрепанный желтый чемодан, не кожаный.
Байрон садится на мула и выезжает на дорогу.
Он не оглядывается назад.
В мирном, клонящемся заполудне тянется вверх по холму мягкая рыжая дорога.
"Ну, холм я выдержу, -- думает он. -- Холм я могу выдержать, человек может".
Кругом покой и тишина, обжитое за семь лет.
"Похоже, что человек может выдержать почти все.
Выдержать даже то, чего он не сделал.
Выдержать даже мысль, что есть такое, чего он не в силах выдержать.
Выдержать даже то, что ему впору упасть и заплакать, а он себе этого не позволяет.
Выдержать -не оглянуться, даже когда знает, что оглядывайся, не оглядывайся, проку все равно не будет".
Склон все подымается; гребень.
Байрон никогда не видел моря и поэтому думает:
"Край, а за ним -- как будто ничего.
Как будто перевалишь через него и дальше поедешь никуда.
Где деревья выглядят и зовутся не деревьями, а чем-то другим, и люди выглядят и зовутся не людьми, а чем-то другим.
А Байрону Банчу, ему там тоже не надо быть или не быть Байроном Банчем.
Байрон Банч со своим мулом не будут ничем, когда понесутся вниз, а потом раскалятся, как преподобный Хайтауэр говорил про камни, что носятся в пространстве, и, раскалясь от быстроты, сгорают, и даже пепел ихний не долетает до земли".
Но за гребнем холма вырастает то, чему и полагается там быть: деревья как деревья, страшная и утомительная даль, сквозь которую, гонимый кровью, он должен влачиться во веки веков от одного неизбежного горизонта земли до другого.
Исподволь вырастают они, не грозно, не зловеще.