Я, как приехал, сразу тебе послал, в прошлом месяце, как устроился, -- думал, потерялось... Этот малый, не знаю, как его звать, он сказал, что возьмет... С виду был ненадежный, да пришлось понадеяться, а потом подумал, когда дал ему десять долларов тебе на дорогу... -- Его голос замер, только в глазах не унималось отчаяние.
И она по-прежнему видела, как мечется, мечется его ум, и без жалости, без всякого чувства наблюдала за ним серьезным, немигающим, невыносимым взглядом, наблюдала, как он тычет" ся, шарахается, юлит, покуда наконец остатки гордости -- плачевные остатки гордости, усохшей до желания оправдаться, -не покинули его, лишив последнего прикрытия.
И тогда она заговорила.
Голос ее был тих, спокоен, холоден.
-- Поди сюда, -- сказала она. -- Поди.
Я ему не дам укусить тебя. -- Он наконец сдвинулся с места, но -- на цыпочках.
Она заметила это, хотя уже не следила за ним.
Она это знала, так же как знала, что сейчас он неуклюже и боязливо, с почтительной робостью подошел к ней и спящему ребенку.
Но знала, что робеет он не перед ребенком и не из-за него.
Она знала, что в этом смысле он ребенка даже не заметил.
И все еще видела, чувствовала, как мечется, мечется его ум.
Будет притворяться, что ему не страшно думала она У него хватит совести соврать, что он не боится, все равно как раньше хватило совести бояться из-за того, что врал.
-- Так, так, -- сказал он. -- Ну ты смотри, в самом деле, ребенок.
-- Да, -- отозвалась она. -- Может, сядешь? -- Стул, который придвинул Хайтауэр, все еще стоял возле койки.
Браун давно его заметил.
Для меня приготовила подумал он.
И снова выругался, беззвучно, затравленно, с яростью Ух, гады.
Ух, гады Но на лице его, когда он сел, ничего не отражалось.
-- Да, брат.
Вот мы и опять.
Прямо как я задумал.
Я бы все уже для тебя приготовил, да вот замотался с делами.
Ой, забыл совсем... -- Он опять судорожно, полошадиному, покосился через плечо.
Лина на него не смотрела.
Она сказала:
-- Тут есть священник.
Он меня уже навещал.
-- Замечательно, -- проговорил он.
Голос был громкий, сердечный.
Но сердечность казалась такой же ненадежной, как тембр, -- прекращалась вместе со звуком слов, не оставляя после себя ничего, даже ясно выраженной мысли, чтобы услышать или принять на веру. -- Просто замечательно.
Вот только развяжусь с этими делами... -- Глядя на нее, он произвел рукой неопределенное обнимающее движение.
Лицо у него было пустое и бессмысленное.
Глаза смотрели вкрадчиво, настороженно, скрытно, а в глубине их таилось все то же отчаяние загнанного животного.
Но она на него не глядела.
-- Ты на какой теперь работе?
На строгальной фабрике?
Он следил за ней.
-- Нет.
Уволился оттуда. -- Его глаза следили за ней.
Казалось, глаза -- не его и не имеют отношения ни к нему самому, ни к тому, что он делает и говорит. -- Батрачить по десять часов в день, как паршивому Нигеру?
У меня тут наклюнулось дельце поденежней.
Не то что это крохоборство -- по пятнадцать центов в час.
А как закончу, развяжусь там кой с какими мелочами, так мы с тобой сразу и... -- Его глаза скрытно, напряженно, пристально наблюдали сбоку за ее опущенным лицом.
Она опять услышала слабый, резкий звучок, когда он дернул головой. -- Ой, забыл совсем...
Она не пошевелилась.
Сказала:
-- Когда это будет, Лукас? -- И услышала, ощутила мертвую тишину, мертвую неподвижность.
-- Что когда?
-- Сам знаешь.
Про что ты говорил.