"Не сделает он.
Не сумеет.
Я же знаю, он его не найдет, не получит их, не принесет сюда".
Имен он не называл, не произносил про себя.
Теперь ему казалось, что все они -- и негр, и шериф, и деньги, все -- просто фигурки, вроде шахматных, неожиданно и беспричинно передвигаемые туда и сюда Противником, который знает его ходы наперед и произвольно заводит новые правила, причем не для себя, а только для него.
Перед концом подъема, когда он свернул с железной дороги и углубился в кусты, отчаянию его уже не было границ.
Теперь он шел не спеша, параллельно полотну, строго соблюдая дистанцию, как будто ничего другого в мире, по крайней мере, для него, не существовало.
Он выбрал место, откуда мог незаметно наблюдать за дорогой, и сел.
"Да знаю ведь, что не сделает, -- думает он. -- Я даже не жду его.
Если бы я увидел, что он возвращается с деньгами в руках, я бы все равно не поверил.
Он нес бы их не мне.
Я бы сам это понял.
Я бы знал, что это ошибка.
Я бы сказал ему Ступай себе.
Ты ищешь не меня, кого-то другого.
Ты ищешь не Лукаса Берна.
Нет, брат, Лукас Берн не заслужил этих денег, этой премии.
Он ничего ради них не сделал.
Ничегошеньки Он начинает смеяться; сидит неподвижно на корточках, опустив усталое лицо, и смеется.
"Так-то брат.
Лукас Берч хотел одного -- справедливости.
Справедливости, больше ничего.
Пусть он сказал этим гадам, кто убийца и где его искать, -- они ведь не захотели.
Не захотели, потому что пришлось бы отдать Лукасу Берчу деньги.
Справедливости".
Затем он говорит вслух хриплым, плачущим голосом:
-- Справедливости.
Больше ничего.
Только своих прав.
А эти паразиты с жестяными бляхами... все до одного присягу давали -- защищать американских граждан. -- Он говорит хрипло, чуть не плача от злобы, отчаяния и усталости: -- Гад буду, от этого прямо большевиком можно сделаться.
Поэтому он не слышит ни звука, пока Байрон не произносит у него за спиной:
-- Встань на ноги.
Длится это недолго.
Байрон знал, что так и будет.
Но он не колебался.
Он просто крался вверх по склону, пока не увидел сидящего Брауна; тут он остановился, глядя на согнутую, беззащитную сейчас фигуру.
"Ты больше меня, -- думал Байрон. -- Но мне наплевать.
У тебя передо мной все преимущества.
Но мне и на это наплевать.
Ты дважды за девять месяцев выбросил то, чего у меня не было ни разу за тридцать пять лет.
А теперь я знаю, что меня измордуют, но мне наплевать и на это".
Длится это недолго.
Браун, развернувшись, обращает себе на пользу даже то, что пойман врасплох.
Он не способен поверить, что человек, застигнув врага сидящим, позволит ему встать на ноги -- даже если враг слабее его.
Сам бы он так не сделал.
И что слабый поступил так, как не поступил бы он, -это было хуже, чем оскорбление, это была насмешка.
И он дрался с еще большим остервенением, чем если бы Байрон напал на него сзади, -- бился со слепой и отчаянной храбростью загнанной в угол крысы.
Длилось это меньше двух минут.
Потом Байрон тихо лежал в потоптанном и поломанном подлеске, кровь тихо текла по его лицу, и треск в подлеске слышался все дальше, все тише, тонул в безмолвии.
Теперь он один.