Повозка остановилась.
Она, оказывается, около него: мул стоит на месте.
Мужчина на сиденье повозки снова говорит глухим обиженным голосом:
-- Вот, черт, нескладно.
Как раз, когда мне домой ехать.
И так запоздал.
-- Катавасия? -- переспрашивает Байрон. -- Какая катавасия?
Человек разглядывает его.
-- Посмотреть на ваше лицо, так подумаешь, что у вас своя была катавасия.
-- Упал, -- объясняет Байрон. -- А что там в городе за катавасия?
-- Я думал, вы слышали.
С час примерно назад.
Нигер этот, Кристмас.
Кончили его.
В этот понедельник вечером, усевшись за ужин, город удивлялся не тому, как Кристмасу удалось бежать, а почему, вырвавшись на волю, он искал убежища в таком месте, зная, что там его наверняка настигнут, и почему, когда это произошло, он не сдался, но и не оказал сопротивления.
Как будто замыслил и рассчитал в подробностях пассивное самоубийство.
Высказывалось множество догадок, объяснений, почему он в конце концов искал спасения в доме Хайтауэра.
"Рыбак рыбака", -- утверждали самые прыткие, непосредственные, вспоминая старые сплетни про священника.
Другие полагали, что это чистая случайность; третьи доказывали, что он рассудил здраво, ибо никому и в голову не пришло бы искать его у священника, если бы кто-то не заметил, как он пробежал через задний двор на кухню.
У Гэвина Стивенса, однако, была другая теория.
Он -- окружной прокурор, выпускник Гарварда и член общества Фи-Бета-Каппа -- высокий нескладный мужчина с лохматой седеющей шевелюрой, одет всегда в мятый, просторный темно-серый костюм и неразлучен с кукурузной трубкой.
Род его -- из старинных в Джефферсоне; его предки владели здесь рабами, а его дед знал (и тоже ненавидел и публично поздравил полковника Сарториса с их смертью) деда и брата мисс Берден.
У него спокойная, непринужденная манера разговаривать с деревенскими, с избирателями и присяжными; летом его нередко можно видеть на веранде деревенской лавки среди людей в комбинезонах -- он способен просидеть тут на корточках с обеда до вечера, беседуя с ними ни о чем на их наречии.
В этот понедельник вечером с девятичасового поезда сошел профессор Миссисипского университета -- однокашник Стивенса по Гарварду, приехавший на несколько каникулярных дней к приятелю в гости.
Стивенса он увидел, как только сошел с поезда.
Он решил, что Стивене встречает его, но оказалось, что Стивене, наоборот, провожает на поезд странную пожилую чету.
Профессор разглядел маленького грязного старика с короткой козлиной бородкой, пребывавшего в каком-то сонном оцепенении, и старуху, должно быть, его жену, -- приземистое, расплывшееся существо с непропеченым лицом, над которым колыхалось грязное белое перо, в шелковом платье старомодного покроя и царственного угасающего цвета.
Профессор приостановился, с любопытством и удивлением наблюдая, как Стивене вкладывает старухе в руку, точно ребенку, два билета на поезд; подойдя поближе, профессор услышал, как Стивене, все еще не замечавший его, напутствовал стариков, которых подсаживал в тамбур дежурный.
"Да, да, -- успокаивал их Стивене, видимо, подводя итог предыдущему разговору, -- завтра утром его отправят на поезде.
Я за этим прослежу.
Вам надо только распорядиться насчет похорон и кладбища.
Отвезите дедушку домой и уложите в постель.
Я позабочусь о том, чтобы мальчика утром отправили на поезде".
Потом поезд тронулся, Стивене обернулся и увидел профессора.
Он начал свой рассказ по дороге в город, а кончил, когда они сидели на веранде в доме Стивенсов, -- и подвел итог:
"Кажется, я понимаю, почему он так поступил, почему в конце концов побежал искать спасения в доме Хайтауэра.
Я думаю, из-за бабки.
Она была у него в камере как раз перед тем, как его увели обратно в суд... из-за нее и деда -- того рехнувшегося старичка, который хотел учинить над ним расправу и для этого прибыл сюда из Мотстауна.
Не думаю, чтобы старуха хоть сколько-нибудь надеялась спасти его, когда ехала сюда, -- всерьез надеялась.
По-видимому, она хотела только одного: чтобы он умер "как положено", по ее выражению.
Был повешен как положено Властью, законом; не сожжен, не искромсан, не затаскан до смерти Толпой.
Думаю, она приехала сюда специально, чтобы следить за стариком, чтобы он не оказался той вороной, которая накаркает грозу, -- она не спускала с него глаз.
То есть она, конечно, не сомневалась, что Кристмас ее внук, понимаете?
Она просто не надеялась.
Разучилась надеяться.
Я представляю себе, что после тридцати лет простоя механизм надежды не запустишь, не стронешь с мертвой точки за одни сутки.
Но, видимо, когда под напором безумия и убежденности старика ей пришлось стронуться с места физически, ее незаметно захватило.
Они явились сюда.
Приехали ранним поездом, около трех часов ночи, в воскресенье.
Она не пыталась увидеться с Кристмасом.