Он родился и прожил в городе всю жизнь, если не считать летних сборов.
На европейскую войну он не попал по возрасту, но только в 1921 или 22-м году понял, что никогда этого родителям не простит.
Его отец, торговец скобяным товаром, не понимал его.
Он считал, что парень просто лодырь и вряд ли из него выйдет что-нибудь путное, -- между тем как юноша переживал страшную трагедию; он не просто опоздал родиться, он опоздал на такую малость, что ему пришлось из первых рук узнать о том невозвратимом времени, когда ему следовало быть мужчиной, а не ребенком.
И теперь, когда воинственные страсти поостыли, а те, кто горячился больше всех, и даже сами герои, -- те, кто служил и страдал, -- стали поглядывать друг на друга косо, ему не с кем было поделиться, некому излить душу.
Первая серьезная драка была у него с фронтовиком, который высказался в том смысле, что если бы он опять попал на войну, то дрался бы за немцев против Франции.
Гримм тут же его одернул.
-- И против Америки, значит? -- сказал он.
-- Если у Америки хватит дурости опять выручать французов, -- ответил солдат.
Гримм сразу его ударил; он был мельче солдата, ему еще не исполнилось двадцати.
Исход был предрешен; даже Гримм, несомненно, понимал это.
Но он держался до тех пор, пока сам солдат не попросил зрителей оттащить мальчишку.
И шрамами, полученными в этом бою, он гордился так же, как впоследствии -- самим мундиром, за честь которого безоглядно сражался.
Спас его новый закон о реорганизации армии.
Долгое время он словно плутал в темноте по болоту.
И не только не видел впереди дороги -- он знал, что ее нет.
И тут вдруг перед ним открылась ясная и определенная жизнь.
Потерянные годы, когда он не обнаруживал в школе способностей, когда он считался строптивым, лишенным честолюбия лентяем, канули в прошлое, были забыты.
Жизнь, открывшаяся его глазам, несложная и бесповоротная, как голый коридор, навсегда избавляла его от необходимости думать и выбирать, и ноша, которую он взял на себя, была блестящей, невесомой и боевой, как латунь его знаков различия: возвышенная и слепая вера в физическую храбрость и беспрекословное повиновение, уверенность в том, что белая раса выше всех остальных рас, а американская раса выше всех белых, а американский мундир превыше всего человечества, и самое большее, чего могут потребовать от него в уплату за это убеждение и эту честь, -- его собственная жизнь.
По всем национальным праздникам, имевшим даже самый легкий военный аромат, он надевал капитанскую форму и являлся в город.
И когда он шел среди штатских, сверкая снайперским значком (он был отличный стрелок) и нашивками на погонах, серьезный и подтянутый, на лице его было выражение воинственности и вместе с тем застенчивой мальчишеской гордости, и все, кто видел его, вспоминали ту драку с бывшим солдатом.
Он не состоял в Американском легионе, и это была вина родителей, а не его.
Но в ту субботу, когда Кристмаса привезли из Мотстауна, он сразу отправился к командиру поста.
Его мысль, его слова были до крайности просты и однозначны.
-- Мы отвечаем за порядок, -- сказал он. -- Мы должны блюсти интересы закона.
Закона и страны.
Никто из штатских не вправе приговорить человека к смерти.
И проследить за этим должны мы, солдаты Джефферсона.
-- Откуда вы знаете, что у кого-то есть на этот счет другие планы? -спросил командир легиона. -- Вы слышали такие разговоры?
-- Не знаю.
Не прислушивался. -- Он не врал.
Казалось, он слишком мало придает значения разговорам штатских, чтобы еще врать на этот счет. -- Не в этом суть.
Суть в том, будем ли мы, солдаты, носившие форму, первыми, кто заявит о своей позиции в этом деле.
Покажем ли сразу людям, какова позиция правительства в таких делах.
Покажем, что от них даже разговоров не требуется. -- Его план был до крайности прост.
Сформировать из поста легиона взвод под его началом, учитывая его воинское звание. -- А не захотят, чтоб я ими командовал, -- не надо.
Пусть скажут, я буду заместителем.
Или сержантом, или капралом. -- И это были не пустые слова.
Он не искал суетной славы.
Он был слишком искренен.
Настолько искренен, настолько лишен юмора, что командир воздержался от насмешливого отказа, просившегося на язык.
-- Я все-таки не вижу в этом необходимости.
А если бы она и была, мы все равно обязаны действовать, как гражданские лица.
Я не могу использовать пост таким образом.
В конце концов, мы уже не солдаты.
А если бы я и мог, я едва ли бы захотел.
Гримм посмотрел на него, но не с гневом, а скорее как на букашку.
-- А ведь вы когда-то носили форму, -- произнес он как-то даже терпеливо.
И добавил: -- Надеюсь, вы своей властью не воспрепятствуете мне поговорить с ними?
Как с частными лицами?