Одному Хайтауэру известно, куда он ездит и что там делает, потому что дватри раза в неделю, поздним вечером, Банч навещает Хайтауэра в его домишке, где бывший священник живет один и, как горожане говорят, в позоре, -- в домишке, некрашеном, тесном, уединенном, темном, пропахшем мужской затхлостью.
Тут, в кабинете священника, они и сидят, беседуя тихо: щуплый, неприметный человек, который даже не подозревает, что он -- загадка для своих товарищей по работе, и пятидесятилетний изгой, отвергнутый своей церковью.
И вот Байрон влюбляется.
Влюбляется вопреки всем заповедям своего ревнивого и строгого деревенского воспитания, требующего, чтобы предмет любви был физически непочат.
Это происходит в субботу за полдень, когда он один на фабрике.
В двух милях все еще горит дом, и желтый дым стоит над горизонтом прямо, как памятник.
Они увидели, как он взметнулся над деревьями, еще до полуденного гудка, до того, как разошлись.
-- Ну, сегодня-то Байрон уйдет, -- говорили они. -- Бесплатно-то пожар посмотреть.
-- Пожар большой, -- сказал один. -- Что бы это могло гореть?
Вроде и не припомню там ничего такого большого, чтобы столько дыму могло давать, -кроме дома Берденов.
-- Может, это он и есть, -- сказал другой. -- Отец мой все вспоминает, как у нас тут говорили лет пятьдесят назад: спалить его надо, да с человечьим жирком заодно, чтоб занялся побойчее.
-- Уж не папаша ли твой пробрался туда с огоньком? -- сказал третий.
Все засмеялись.
Потом снова принялись за работу, дожидаясь гудка, то и дело отрываясь, чтобы посмотреть на дым.
Немного погодя подъехал грузовик с бревнами.
Они спросили у шофера, который ехал через город.
-- Берден, -- сказал шофер. -- Ну да.
Она горит.
В городе говорили, что шериф туда отправился.
-- Небось и Уатту Кеннеди охота поглядеть на пожар, даром что бляху нацеплять приходится.
-- А если он кого-то разыскивает, чтобы арестовать, -- сказал шофер, -то вид у города такой, что он, похоже, правильно выбрал место.
Раздался полуденный гудок.
Все разошлись.
Байрон положил перед собой серебряные часы и сел обедать.
Когда они показали час, он приступил к работе.
Постелив для мягкости на плечо дерюжку и взвалив на нее стопу клепок, которую, казалось бы, ему ни за что не поднять и не унести, размеренно и неутомимо совершал он свои рейсы от склада к вагону; он был один на складе, когда в дверь за его спиной вошла Лина Гроув -- безмятежно улыбаясь в ожидании встречи, губы уже сложив, чтобы произнести имя.
Услышав ее, он оборачивается и видит, что улыбка ее гаснет, как волнение в роднике, куда уронили камешек.
-- Вы -- не он, -- говорит она с серьезным детским изумлением за гаснущей улыбкой.
-- Да, -- говорит Байрон.
Он умолкает, полуобернувшись, с грузом на плече. -- Похоже, что не он.
А он -- кто?
-- Лукас Берч.
Мне сказали...
-- Лукас Берч?
-- Мне сказали, что я его тут найду. -- В голосе ее какая-то безмятежная недоверчивость, и она смотрит на него, не мигая, словно думает, что он пытается ее провести. -- Когда я к городу поближе подошла, его все Банчем стали звать, а не Берчем.
Я думала, они говорят неправильно.
Или я расслышала неправильно.
-- Нет, -- отвечает он. -- Так оно и есть: Банч.
Байрон Банч. -Продолжая держать на плече клепки, он смотрит на нее -- на тяжелое тело, на раздавшиеся бедра, на тяжелые мужские башмаки, покрытые рыжей пылью. -- А вы -- миссис Берч?
Она отвечает не сразу.
Она стоит в дверном проеме и смотрит на него пристально, но без тревоги -- все тем же безмятежным, слегка растерянным, слегка недоверчивым взглядом.
Глаза у нее совсем голубые.
Но тенью в них -мысль, что он пытается ее обмануть.
-- Мне по дороге говорили, что Лукас работает на строгальной фабрике в Джефферсоне.
Много людей говорило.
А как в Джефферсон приехала, мне сказали, где эта фабрика, -- и я спрашиваю про Лукаса Берча, а мне говорят:
"Может, тебе Банча?" -- ну я и подумала, что они просто имя перепутали, а это он и есть.
Хотя они сказали, что этот, про кого они говорят, лицом не смуглый.
Неужто и вы скажете, что не знаете тут Лукаса Берча?
Байрон опускает свою ношу аккуратной стопой, чтобы поднять потом все разом.