Возможно, он и сам уже в них сомневался, только до сих пор этого не сознавал.
Возможно, поэтому он и не сказал старшим, почему должен поехать в Джефферсон.
Ей он еще год назад сказал, почему хочет, должен туда поехать, и что намерен объяснить это им; она смотрела на него лихорадочным взглядом, которого он еще не замечал.
-- По-твоему, -- сказал он, -- они меня не пустят? Не направят туда?
Не сочтут это достаточным основанием?
-- Конечно, нет, -- ответила она.
-- Но почему?
Ведь это правда.
Пусть глупая.
Но правда.
А для чего же церковь, как не для помощи тем, кто глуп, но хочет правды?
Почему бы им меня не пустить?
-- Будь я на их месте, я бы сама тебя не пустила, если бы ты привел такой довод.
-- Да, -- сказал он. -- Понимаю. -- Но, по существу, он не понимал, хотя верил, что она права, а он мог ошибаться.
Поэтому через год, когда она вдруг заговорила с ним о женитьбе и избавлении в одних и тех же словах, он не удивился, не был уязвлен.
Он лишь подумал спокойно:
"Так вот она, любовь.
Понимаю.
Я и на этот счет ошибался", -- думая, как думал прежде и будет думать опять, как случается думать каждому человеку: до чего ложной оказывается самая глубокая книга, если ее приложить к жизни.
Он полностью переменился.
Они решили пожениться.
Теперь он понимал, что с самого начала видел в ее глазах этот лихорадочный расчет.
"Пожалуй, они правы, помещая любовь в книги, -- спокойно думал он. -- Пожалуй, только там ей и место".
В глазах ее еще было лихорадочное выражение, но теперь, когда планы определились и день был назначен, оно смягчилось, возобладал расчет.
Теперь речь шла о том, как получить вызов в Джефферсон.
"Надо взяться за дело немедленно", -- сказала она.
Он ответил ей, что взялся за дело в четырехлетнем возрасте; возможно, это была просто шутка, легкомыслие.
Она отмела ее со страстным нетерпением, которому юмор чужд, пропустила мимо ушей и заговорила, словно сама с собой, о людях, которых надо будет повидать, улестить или припугнуть, разворачивая перед ним целую кампанию интриг и унижений.
Он слушал.
Даже слабая улыбка -- легкомысленная, насмешливая, а может быть, обескураженная -- не сошла с его лица.
Он вставлял в ее рассуждения:
-- Да.
Да.
Ясно.
Понимаю, -- как будто говорил: Да.
Понимаю.
Теперь понимаю.
Так это и делают, так и добиваются.
Таковы правила.
Теперь я понимаю.
Когда демагогия, унижения, мелкая ложь разбежались по церковной иерархии кругами новой мелкой лжи, а затем и угроз в форме запросов и советов, и вызов в Джефферсон был получен, он поначалу забыл, каким путем его добился.
Не вспоминал, покуда не обосновался в Джефферсоне, -- и уж, во всяком случае, на последнем этапе путешествия, когда поезд мчал его к цели жизни, по местам, схожим с теми, где он родился.
Но выглядели они совсем по-другому -- хотя он знал, что разница -- не по ту, а по эту сторону вагонного окна, к которому он почти прильнул лицом, как ребенок; да и у жены, сидевшей позади, было написано на лице, кроме обычной жажды и отчаяния, еще и что-то вроде интереса.
Они были женаты меньше полугода.
Поженились сразу после того, как он окончил семинарию.
С тех пор он ни разу не видел на ее лице ничем не прикрытого отчаяния.
Но ни разу не видел и страсти.
И опять он думал, спокойно, без особого удивления и, пожалуй, даже без обиды: Понимаю.
Вот он каков.
Брак.