Затем он понимает, что это -- два лица, которые как будто стремятся (но он знает, что стремятся или желают не сами по себе, а из-за движения и желания самого колеса) освободиться друг от друга, растаять и соединиться вновь.
Но теперь он увидел -- лицо другое, не Кристмаса.
"Да ведь это... -- думает он. -- Я его видел недавно...
Да ведь это... тот юноша.
С черным пистолетом, как он называется... автоматическим.
Тот, который... на кухне, где... убил... который стрелял..."
И тут ему кажется, что какой-то последний адский поток внутри него прорвался и хлынул вон.
Он будто наблюдает его, чувствуя, как сам отделяется от земли, становится все легче, легче, опустошается, плывет.
"Я умираю, -- думает он. -- Надо молиться.
Надо попробовать".
Но не молится.
Не пробует.
"Когда все небо, вся высь полна напрасных, неуслышанных криков всех живых, что жили на земле -- и до сих пор вопиют, как заблудившиеся дети, среди холодных и ужасных звезд... Я желал такой малости.
Я просил такой малости.
Казалось бы..."
Колесо вращается.
Оно вертится стремительно, пропадая, не двигаясь с места, словно раскрученное этим последним потоком, который вырвался из него, опустошив его тело, -- и теперь, сделавшись легче забытого листа, ничтожнее плавучего сора, опростанное и застывшее, оно сникло в окне, опустив на подоконник, лишенный плотности, руки, лишенные веса: настала пора для "Пора".
Они словно только и дожидались, когда он соберется с силами, чтобы вздохнуть, когда соберет последние остатки чести, гордости и жизни, чтобы подтвердить свое торжество и желание.
Он слышит, как над сердцем нарастает гром, дробный и несметный.
Как протяжный вздох ветра в древесных кронах, начинается этот гром, а затем вылетают они, теперь -- на облаке призрачной пыли.
Проносятся мимо, подавшись вперед в седлах, потрясая оружием, а над ними на жадно склоненных пиках трепещут ленты; бурля, с беззвучным гамом, они прокатываются мимо, как вал, чей гребень усажен оскаленными лошадиными мордами и грозным оружием людей -- словно выброшенные жерлом взорвавшегося мира.
Они проносятся мимо и пропадают; пыль взвивается к небу, всасываясь в темноту, тая в ночи, которая уже наступила.
Но он все сидит в окне, приникнув огромной плоской головой в повязке к двум пятнам рук на подоконнике, и, кажется, все еще слышит их: дикое пение горнов, лязг сабель и замирающий гром копыт.
В восточной части штата живет человек, который занимается починкой и перепродажей мебели; недавно он ездил в Теннесси за старой мебелью, купленной по переписке.
Поехал он на своем грузовике, и поскольку машина (это фургон с дверью в задней стенке) еще только обкатывалась, он не хотел ее гнать быстрее пятнадцати миль в час и, чтобы не тратиться на гостиницы, взял с собой все необходимое для ночевок на открытом воздухе.
Возвратившись домой, он рассказал жене об одном приключении, на его взгляд достаточно забавном, чтобы о нем стоило рассказать.
Возможно, он нашел это приключение интересным и решил, что сможет рассказать о нем интересно потому, что они с женой люди еще не старые, и вдобавок он отсутствовал дома (благодаря весьма умеренной скорости, которой счел нужным себя ограничить) больше недели.
Речь шла о двух людях, пассажирах, которых он подобрал по дороге; он называет город в Миссисипи, недалеко от границы с Теннесси.
"Решил заправиться, подъезжаю к станции и вижу, стоит на углу такая молоденькая, приятная с виду женщина -- как будто ждет, чтобы кто-нибудь из проезжих предложил ее подвезти.
Что-то в руках держит.
Я сперва не заметил, что это такое, и парня не заметил, который с ней был, -- покуда он не подошел и не заговорил со мной.
Сперва я решил, что не заметил его, потому что он стоял отдельно.
А потом вижу -- это такой человек, что если он один на дне пустого бассейна будет сидеть, его и то не сразу заметишь.
Подходит он, а я ему с места в карьер:
-- Если вам в Мемфис нужно, то я не туда.
Я еду через Джексон, Теннесси. А он говорит:
-- Прекрасно.
Это бы нас устроило.
Вы бы нас очень выручили.
Я говорю:
-- А куда вы все-таки едете? -- А он поглядел на меня, -- вроде, хочет быстренько что-нибудь выдумать, но, видно, врать не привык и знает, что вряд ли ему поверят, -- Наверно, просто осматриваетесь? -- говорю.
-- Да, -- говорит. -- Вот именно.
Просто путешествуем.
Куда бы вы нас ни подвезли, все равно вы нас очень выручите.
Ну я и сказал ему, чтобы залезали.
-- Надеюсь, вы меня не убьете и не ограбите. -- Он пошел и привел ее.
Тут я увидел, что на руках у ней ребенок, махонький, году лет.
Он хотел было подсадить ее в кузов, а я говорю: -- Один из вас может сесть в кабину. -Они поговорили немного, потом она залезла в кабину, а он пошел на заправочную станцию, вынес картонный чемодан, -- знаешь, такой, под кожу, -засунул в кузов и сам влез.
И поехали -- она в кабине, с ребенком на руках, и то и дело назад поглядывает, не выпал ли он там или еще чего.
Сперва я думал, они женаты.