-- Не знаю.
Лукаса Берча у нас нету.
Я всех знаю, кто тут работает.
Может быть, он в городе где работает.
Или на другой фабрике.
-- А есть тут другая строгальная фабрика?
-- Нету.
Лесопилки, правда, есть -- их тут порядком.
Она наблюдает за ним.
-- По дороге мне говорили, что он на строгальной фабрике работает.
-- Я тут такого не знаю, -- говорит Байрон. -- И припомнить не могу никакого другого Берча, кроме меня, а меня зовут Банчем.
Она продолжает смотреть на него прежним взглядом, в котором не столько беспокойства за будущее, сколько недоверия к настоящему.
Потом она вздыхает.
Это даже не вздох, а глубокий спокойный вдох.
-- Так, -- говорит она.
Обернувшись, она окидывает взглядом распиленные доски, штабеля брусьев. -- Присяду-ка я, пожалуй.
А то уж больно устаешь -по твердым мостовым ходить.
Кажется, пока дошла сюда из города, больше устала, чем за всю дорогу из Алабамы. -- Она направляется к низкому штабелю реек.
-- Подождите, -- говорит Байрон.
Бросившись к ней, он сдергивает с плеча дерюжку.
Женщина, уже подогнув колени, замирает, и Байрон стелит дерюжку на рейки. -- Мягче будет.
-- Спасибо вам большое. -- Она садится.
-- Так-то оно помягче, -- говорит Байрон.
Он вынимает из кармана серебряные часы, смотрит на них, потом садится на другой край штабеля. -Пять минут, пожалуй, будет в самый раз.
-- Отдыхать пять минут? -- спрашивает она.
-- Пять минут, как вы пришли.
Я с тех пор и отдыхаю.
По субботним вечерам я сам себе замечаю время, -- объясняет он.
-- И каждый раз, как присесть на минутку, -- тоже замечаете?
Откуда они узнают, что вы присаживались?
Минутой больше, минутой меньше -- велика ли разница?
-- Я так думаю, за сидение мне не платят, -- говорит он. -- Значит, вы из Алабамы.
Она рассказывает ему, -- теперь его очередь, -- грузно сидя на дерюжке, со спокойным, ясным лицом, за которым он так же спокойно наблюдает, -рассказывает больше, чем ей кажется, -- как рассказывала уже многим незнакомым людям, среди которых четыре недели совершается ее путь с мирной неторопливостью смены времен года.
И Байрон -- в свою очередь -- рисует себе историю молодой женщины, обманутой и брошенной и даже не сознающей, что она брошена, так и не успевшей сменить свою фамилию на Берч.
-- Нет, видно, я его не знаю, -- говорит он наконец. -- Да и нет тут сейчас никого, кроме меня.
Все остальные -- там, наверное, на пожаре. -- Он показывает на желтый столб дыма, стоящий в безветрии высоко над деревьями.
-- Мы его видели, как к городу подъезжали, -- говорит она. -- Пожар-то уж очень большой.
-- Да и дом ведь большой.
Он старинный.
Там дама одна живет, больше никого.
Думаю, кое-кто в городе будет говорить, что это Бог ее наказал, -даже теперь будут.
Она северянка.
Ее родня приехала сюда в Реконструкцию -негров баламутить.
Двоих за это и убили.
Говорят, она и сейчас возжается с неграми.
Навещает их, когда заболеют, -- все равно как белых.
Кухарку не держит -- не хочет, чтобы негры другим прислуживали.
Говорят, у ней такое мнение, будто негр белому ровня, Поэтому никто к ней и не ходит.
Кроме одного. -- Она наблюдает за ним, слушает.
Сейчас он на нее не смотрит, избегает ее взгляда. -- Или, может, двоих, -- так я слышал.