Как будто боялся, что я его обгоню, а сам сияет прямо-как мальчишка, когда ему пообещаешь что-то сделать, и он торопится что-нибудь сделать для тебя, пока ты не передумал.
Рысцой забежал в магазин и возвращается со свертками, выше головы нагрузился -- и я про себя говорю:
"Э, брат.
Ты, я вижу, совсем решил поселиться в машине и хозяйством обзавестись".
Поехали дальше и скоро нашли подходящее место, я съехал с дороги, под деревья, а он выскакивает, бежит к дверце и помогает ей слезть, да так, как будто они с мальцом стеклянные.
А лицо у самого все такое же, как будто он уже почти решился -- не знаю, на что он там решился с отчаяния, -- если только я или она чем-нибудь раньше не помешаем и если она по его лицу не поймет, что он с отчаяния на что-то решился.
-- А на что -- я и тогда еще не знал".
-- А на что все-таки? говорит жена.
-- Я же тебе только что показал.
Пора, что ли, второй раз показывать?
-- Я, пожалуй, обойдусь.
Но все-таки не понимаю, что тут смешного.
И как он умудрился столько трудов и времени на это потратить?
-- А потому что они были неженаты, говорит муж.
И ребенок-то был не его.
Только я этого не знал.
Я это только ночью понял, когда услышал их разговор у костра -- они, наверно, думали, я не слышу.
Это еще до того, как он совсем отчаялся.
Но и тогда, думаю, отчаяния уже хватало.
Просто решил попробовать в последний раз. Он продолжает:
"И вот, значит, бегает он туда-сюда, ночлег устраивает; за все хватается, а с чего начать, не знает, -- такая суматоха, что прямо на нервы действует.
Велел ему дров для костра притащить, а сам взял свои одеяла и постелил в машине.
И уже зло берет, что с ними связался и что спать теперь придется прямо на земле, ногами к костру, без всякой подстилки.
Так что вел себя, наверно, грубовато, ворчал; хожу, все налаживаю, а она сидит спиной к дереву, ребенка под шалью ужином кормит и все твердит, как ей совестно, что из-за нее такие неудобства, и хочет ночевать, сидя у костра, -- она, мол, ни капельки не устала, целый день только ехала и ничего не делала.
Потом он вернулся и волочит столько дров, что хватило бы быка, зажарить, она ему что-то сказала, он пошел, вынес из машины чемодан и достает оттуда одеяло.
И началась у нас петрушка.
Как у этой пары из комиксов, у этих двух французов, которые все кланяются и расшаркиваются, друг друга вперед пропускают, -- вот и мы так, делали вид, будто для того из дому уехали, чтобы дорваться на земле поспать, и каждый норовит разлечься побыстрей да поосновательней.
У меня так и просилось на язык:
"Ну ладно.
Если хочешь спать на земле -валяй.
Лично мне это нужно, знаешь как?"
Но всетаки, можно сказать, моя взяла.
Вернее -- наша взяла.
Кончилось тем, что он постелил их одеяло в машине, -- как будто мы с самого начала не знали, что так и будет, -- а мое мы расстелили у костра.
Он-то, по крайней мере, думаю, с самого начала знал, что так и будет.
Если они действительно из самой Алабамы шли, как он говорил.
Иначе зачем он столько дров натащил, если всего-то надо было кофе сварить да подогреть консервы.
Потом мы поели, а потом я все узнал".
Что узнал -- что он сделать хотел?
Нет пока еще.
Вижу, у нее терпения было побольше, чем у тебя. Он продолжает:
"Значит, поели мы, и улегся я на одеяло.
Устал; вытянуться было приятно.
И подслушивать их или, там, делать вид, что сплю, я не собирался.
А потом, они же сами попросили их подвезти, я их к себе в машину не заманивал.
И если им захотелось поговорить при чужом, не отойдя в сторонку, -- это их дело.
Так мне и пришлось узнать, что они за кем-то охотятся -- не то ловят его, не то ищут.
Вернее сказать -- она.
И тут я говорю про себя:
"А-а.