-- Ай-ай-ай, мистер Банч.
Как вам не совестно.
Так ведь можно и ребенка разбудить. -- И сам он из задней двери появился.
Не быстро, и совсем даже не своим ходом.
Плюнь мне в глаза, если мне не показалось, что она подняла его и спустила обратно на землю, как этого ребеночка, если бы ему было, ну, так лет шесть, -- и говорит: -- Подите, ляжьте, поспите.
Завтра нам опять ехать.
А мне прямо глядеть на него стыдно, -- не дай бог узнает, что хоть одна живая душа видела или слышала, какая у него вышла осечка.
Плюнь мне в глаза, если мне вместе с ним не хотелось провалиться сквозь землю.
Правда, я к земле ближе был.
А он стоит там, как она его поставила.
Костер уж совсем догорел, и я его еле вижу.
Но знаю, как я бы там стоял и чувствовал себя на его месте.
Голову бы опустил, как будто Судья сейчас скажет:
"Уведите его и поскорее повесьте".
Но лежу -- и ни звука, и чуть погодя слышу, он уходит.
Слышу, кусты затрещали, как будто бросился напролом, очертя голову.
Потом рассвело, а его все нету.
Ну, я ничего не сказал.
Что тут скажешь?
Я все-таки надеялся, что он объявится -- стыдно или не стыдно, но из кустов выйдет.
Развел я костер, начал завтрак готовить и немного погодя, слышу, вылезает из грузовика она.
Я не оглядываюсь.
Но, слышу, стоит так, как будто озирается, как будто угадать хочет по костру или по одеялу моему, тут он или нет.
Я -- ни слова, и она -ни слова.
Пора уже вроде собираться и ехать.
Но, думаю, не бросать же ее посреди дороги.
И еще думаю-услышала бы моя жена, что я разъезжаю с хорошенькой деревенской девушкой и младенцем трех недель от роду -- пускай она и говорит, что мужа разыскивает.
Или теперь уже -- обоих мужей.
Поели мы, значит, и я говорю:
-- Ну, путь у меня не близкий -- надо собираться. -- А она ни слова не говорит.
Я на нее поглядел и вижу, лицо у нее спокойное, как ни в чем не бывало.
Плюнь мне в глаза, если она хотя бы удивилась или чего-нибудь.
Ну и положеньице. Что с ней прикажешь делать -- а она уже и вещи собрала, и кузов веткой вымела, и уж чемодан этот картонный там, и у задней стенки одеяло сложено в виде подушки; и я говорю про себя:
"Неудивительно, что ты обходишься.
Когда они от тебя сбегают, ты просто подбираешь, что от них осталось и идешь дальше. Она говорит: -- Я, пожалуй, тут поеду, сзади.
-- Малышу, -- говорю, -- будет тряско.
-- А я его на руках подержу, -- отвечает.
-- Как хотите, -- я говорю.
И поехали, я из окошка высунулся, назад смотрю -- все надеюсь, что он появится, пока мы за поворот не выехали.
Нет как нет.
Рассказывают про одного, которого поймали на вокзале с чужим ребенком.
А у меня мало того, что ребенок чужой, -- еще и женщина, и в каждой машине, которая догоняет, мерещится свора мужей и жен, уж не говоря про шерифов.
Мы уже подъезжали к границе Теннесси, и я решил -- либо я этот новый мотор запорю, либо доберусь-таки до большого города, где найдется дамское благотворительное общество, чтобы ее туда сдать.
А сам нет-нет да и оглянусь назад -- вдруг он бежит за нами; а она сидит спокойненько, как в церкви, и ребенка держит таким манером, чтобы он и кушать мог, и на ухабах не подскакивал.
Нет, с ними тягаться бесполезно".
Он лежит в постели и смеется.
"Да, брат.
Плюнь мне в глаза, если кто-то с ними может потягаться".
А что потом?
Что она потом сделала?