И в статейке описывалось, как редакция в два часа ночи позвонила мужу и как муж сказал, что ему нечего сказать.
А в воскресенье утром, когда люди подошли к церкви, двор был забит мемфисскими репортерами, снимавшими церковь и дом священника.
Потом появился Хайтауэр.
Репортеры пытались остановить его, но он прошел прямо сквозь них в церковь и там -- на кафедру.
В церкви уже находились старые дамы и кое-кто из стариков, оскорбленные и возмущенные -- не столько мемфисской историей, сколько присутствием репортеров.
Но когда появился Хайтауэр и у них на глазах взошел на кафедру, они забыли даже о репортерах.
Первыми поднялись и стали уходить дамы.
Потом поднялись старики, и в церкви остался только священник, который стоял на кафедре, чуть подавшись вперед и упершись руками в аналой с раскрытой Библией, но даже не опустив головы, и сидевшие рядком на задней скамье мемфисские репортеры (они вошли в церковь за ним).
Говорят, он не следил за тем, как уходит его паства, он не смотрел ни на что.
Байрону рассказывали: священник наконец осторожно закрыл Библию, спустился в шустую церковь, прошел по проходу, ни разу не взглянув на репортеров, -- так же, как не глядели на них прихожане, -- и вышел в дверь.
Там, расставив фотоаппараты и спрятав головы под черные покрывала, караулили фотографы.
Священник, наверно, предвидел это.
Потому что он вышел из церкви, заслонив лицо раскрытым псалтырем.
Но и фотографы, наверно, это предвидели.
Потому что они перехитрили его.
Видно, он был еще неопытный, и его легко было перехитрить -- объясняли Байрону.
У одного фотографа аппарат стоял сбоку, и священник вообще не заметил его -- или заметил слишком поздно.
Он прятал лицо от того, что стоял впереди, и появившийся на другой день снимок был сделан сбоку: священник на ходу загораживает лицо книгой.
А рот за книгой растянут, словно в улыбке.
Но губы плотно сжаты, и лицо напоминает лицо сатаны на старых гравюрах.
На другой день он привез жену и похоронил.
Город собрался на похороны.
Но заупокойной службы не было.
Он даже не перенес тело в церковь.
Он отвез его прямо на кладбище и уже собрался сам читать отходную, когда вышел другой священник и отобрал у него Библию.
Многие люди, те, что помоложе, остались и смотрели на могилу, когда он и другие ушли.
Затем даже в соседних приходах стало известно, что церковь просила его уйти и что он отказался.
В следующее воскресенье собралось множество любопытных из других приходов.
Он появился и вошел в церковь.
Вся паства встала как один и вышла, оставив священника с чужими, пришедшими словно на спектакль.
И он проповедовал им, как проповедовал всегда, -- с яростным увлечением, которое свои считали святотатством, а эти, пришлые, восприняли как полнейшее безумие.
Он не желал уйти.
Старейшины попросили церковный совет отозвать его.
Но после заметки в газете, фотографии и прочего Хайтауэра не принял бы ни один город.
Против него лично никто ничего не имеет -- твердили все.
Он просто родился невезучим.
А в церковь совсем перестали ходить -- даже люди из других приходов, первое время забредавшие сюда из любопытства: теперь его служба не была даже спектаклем -- только надругательством.
Однако каждое воскресное утро в урочный час он приходил в церковь, поднимался на кафедру, и паства вставала и уходила, а бездельники, зеваки выстраивались на улице и слушали, как он проповедует и молится в пустой церкви.
И однажды в воскресенье, когда он пришел, дверь оказалась запертой, и зеваки видели, как он подергал дверь, и покорился, и продолжал стоять, так и не опустив головы, под взглядами выстроившихся вдоль улицы мужчин, которые вообще не ходили в церковь, и мальчишек, которые не знали, в чем дело, но что-то чувствовали и останавливались, глазея на человека, неподвижно стоявшего перед запертой дверью.
На другой день город услышал, что он явился к старейшинам и отказался от кафедры для блага церкви.
Город радовался, жалея, -- как жалеют порой того, кого заставили наконец подчиниться своей воле.
Думали, конечно, что теперь он уедет из города, и церковь собрала деньги, чтобы он мог уехать и обосноваться на новом месте.
А он не пожелал покинуть город.
Байрону рассказывали, как все были потрясены, -- уже не просто оскорблены, -- когда стало известно, что он купил этот домик на глухой улице, где живет и по сей день; и старейшины снова собрались на совет, потому что -- говорили они -- деньги даны ему на отъезд, и раз он потратил их на другое, значит, он получил их обманным путем.
Явившись к нему домой, они ему так и сказали.
Священник просил извинить его; он вернулся в комнату и принес все деньги, которые были ему выданы, -- точно до последнего цента и в тех же точно купюрах, -- и настаивал, чтобы они их взяли.
Но они отказались, а он не пожелал объяснить, где он достал деньги на покупку дома.
Так что на другой день, как рассказывали Байрону, некоторые стали утверждать, будто он застраховал жизнь жены, а потом нанял убийц.
Но все понимали, что это неправда, -- и тот, кто рассказывал или повторял это, и тот, кто слушал.
А он не желал уезжать из города.