И в один прекрасный день горожане увидели маленькую вывеску, которую он сам сколотил, написал и повесил на дворе, и поняли, что он действительно решил остаться.
Он по-прежнему держал кухарку, негритянку.
Она работала у него с самого начала.
И вот -рассказывали Байрону -- когда жена умерла, все вдруг сообразили, что негритянкаженщина и что эта женщина-негритянка целый день одна с ним в доме.
И не успел еще, кажется, остыть труп жены в позорной могиле, как поползли слухи.
Он, мол, нарочно развратил жену и довел до самоубийства, потому что он -- противоестественный муж, противоестественный мужчина, и все -- из-за негритянки.
И большего не понадобилось; только этого и не хватало.
Байрон слушал молча и думал про себя, что люди, в общем, всюду одинаковы, но, видно, в маленьком городке, где зло осуществить труднее, где возможностей скрытничать меньше, люди зато могут придумать больше зла -- приписав его другому.
Потому что этого хватило: одной мыслишки, одного-единственного праздного слова, передававшегося из уст в уста.
Кухарка отказалась от места.
Прошел слух, будто однажды ночью к священнику явились люди в небрежно надетых масках и велели ее уволить.
Потом прошел слух, будто на другой день кухарка говорила, что уволилась сама: хозяин якобы просил ее сделать что-то противное Богу и естеству.
И говорили, будто какие-то люди в масках припугнули ее, чтобы она уволилась, поскольку она была, что называется, светло-каряя, а в городе нашлось бы три-четыре человека, которые, что называется, возражали бы, если бы она совершила какой-то поступок, казавшийся ей противным Богу и естеству, ибо, как говорили некоторые люди помоложе, если уж черной бабе он кажется противным Богу и естеству, то это, надо думать, -- довольно пакостный поступок.
Как бы там ни было, Хайтауэр не мой найти -- или не искал -- другую кухарку.
Может быть, той же ночью те же люди припугнули и всех остальных негритянок в городе.
Он готовил себе сам, но в один прекрасный день разнесся слух, что он нанял повара-негра.
И этим, понятно, себя доконал.
Потому что в тот же вечер какие-то люди, уже без масок, вытащили этого негра из дому и выпороли.
А наутро, когда Хайтауэр проснулся, окно его кабинета было разбито и на полу лежал кирпич с привязанной к нему запиской, требовавшей, чтобы до заката он убрался из города, и подписанной К. К. К.
Но он не уехал, и на другое утро его нашли в лесу, в миле от города.
Он был привязан к дереву и избит до потери сознания.
Он не захотел сказать, кто это сделал.
Город понимал, что так не годится; к нему пришли несколько человек и опять пытались убедить его, для его же блага, покинуть город, говоря, что в следующий раз его могут убить.
Но он отказался уехать.
Об избиении он даже разговаривать не хотел -- даже когда ему предложили подать на обидчиков в суд.
Он не хотел ни того, ни другого.
Ни рассказывать не хотел, ни уезжать.
И вдруг буря улеглась.
Как будто город понял наконец, что священник будет частью его жизни, пока не умрет, и лучше всего -- с этим примириться.
Как будто, думал Байрон, вся эта история была пьесой, разыгранной множеством людей и теперь, доиграв назначенные им роли, они могли спокойно жить рядом.
Священника оставили в покое.
Его видели за работой в саду или на дворе, встречали на улице или в магазине с корзинкой в руке и с ним заговаривали.
Знали, что он сам стряпает и ведет хозяйство, и вскоре соседи снова начали посылать ему еду, хотя еда была такая, какую они посылали бы бедной фабричной семье.
Но все же -- еда, и от чистого сердца.
Потому что, думал Байрон, люди многое забывают за двадцать лет.
"Ведь, кроме меня, пожалуй, -- думает он, -- никто в Джефферсоне не знает, что он у окна сидит с заката до темноты.
И каков его дом внутри.
И не знают даже, что я знаю, -- не то, верно, нас обоих бы вытащили и избили, как в тот раз, -- потому что забывчивость людская, видно, так же коротка, как память". Потому что еще одно довелось увидеть и узнать Байрону в нерабочее время, с тех пор как он поселился в Джефферсоне.
Хайтауэр много читал.
То есть Байрон вдумчиво, с почтительной робостью рассматривал стены, заставленные книгами -- книгами по религии, истории и по естественным наукам, о самом существовании которых Байрон никогда не слыхал.
Однажды, года четыре назад, к священнику прибежал негр, живший в хибарке на краю города, прямо за домом, и сказал, что его жена рожает.
У Хайтауэра не было телефона, он посоветовал негру сбегать к соседу и вызвать врача.
Он видел, как негр подошел к воротам соседнего дома.
Но не вошел, а, постояв там, двинулся по улице в город -- пешком: Хайтауэр знал, что он будет идти пешком всю дорогу до самого города и там, по негритянской своей нерасторопности и неведению времени, потратит, наверное, еще полчаса на поиски врача -- вместо того, чтобы попросить какую-нибудь белую женщину позвонить по телефону.
Он подошел к кухонной двери и услышал, как воет в хибарке неподалеку женщина.
Он не стал больше ждать.
Он побежал туда и обнаружил, что негритянка слезла с кровати -- почему, он так и не узнал -и, стоя на четвереньках, визжа и воя, пытается взобраться с пола обратно на кровать.
Он поднял женщину на кровать, велел лежать тихо, припугнув ее, чтобы слушалась, побежал домой, снял с полки в кабинете книгу, взял бритву и шнурок, снова побежал к хибарке и принял младенца.
Но младенец был уже мертвый; пришедший с опозданием врач сказал, что она, несомненно, придавила его, слезая с кровати на пол, где ее застал Хайтауэр.
Действия Хайтауэра он одобрил, и муж тоже был удовлетворен.