"Но слишком свежа была еще та история, -- подумал Байрон, -- хотя прошло целых пятнадцать лет".
Потому что уже на третий день поползла сплетня, будто ребенок был от Хайтауэра, и он нарочно дал ему умереть.
Байрон думал, что сами сплетники не верят в то, что говорят.
Он думал, что слишком давней была привычка сочинять про опозоренного священника небылицы, которым город сам не верил, -- настолько давней, что от нее уже не могли избавиться.
"Потому что каждый раз, -- думает он, -- когда что-то входит в привычку, оно почему-то далеко уходит от правды и действительности".
И он помнит тот вечер, когда в разговоре с ним Хайтауэр сказал:
"Они хорошие люди.
Они должны верить тому, чему должны верить, тем более что именно я одно время был в вере их наставником и слугой.
И поэтому не мне оскорблять их веру, ни Байрону Банчу говорить, что они не правы.
Ибо единственное, на что может надеяться человек, -- это чтобы ему было позволено спокойно жить среди собратьев".
Случилось это вскоре после того, как Байрон узнал его историю, вскоре после того, как начались его вечерние визиты к Хайтауэру, и Байрон все еще недоумевал, почему тот остается в Джефферсоне, чуть ли не на виду, чуть ли не на слуху у церкви, которая изгнала его и отвергла.
Однажды вечером Байрон спросил об этом.
-- А почему вы субботними вечерами работаете на фабрике, когда другие развлекаются в городе? -- спросил Хайтауэр.
-- Не знаю, -- ответил Байрон. -- Такая уж, видно, моя жизнь.
-- Ну и моя, видно, жизнь такая, -- сказал тот.
"Но теперь-то я знаю почему, -- думает Байрон. -- Потому что не так страшна человеку беда, которая случилась, как та, которая может случиться.
За привычную беду он цепляться будет -- лишь бы ничего не менять.
Да.
Человек будет говорить, как бы он хотел скрыться от живых людей.
Но вредят ему мертвые.
От мертвых, что тихо лежат на месте и не пытаются его удержать, -- вот от кого ему не скрыться".
Они уже прогремели мимо и беззвучно вломились в сумрак; ночь наступила.
Но он по-прежнему сидит у окна, и за спиной его в кабинете по-прежнему темно.
Фонарь на углу помаргивает и блещет, и обкусанные тени кленов как будто парят в безветренной августовской тьме.
Издалека, очень тихо, но очень внятно доносится слитное церковное пение; звук строгий и месте с тем глубокий, смиренный и гордый, накатывается и замирает в недвижной августовской тьме, как волны прибоя.
Затем он видит, что по улице приближается человек.
В будний вечер он узнал бы его -- по фигуре, осанке, походке.
Но в воскресный вечер, когда эхо мнимых копыт еще беззвучно ломится в затопленный тьмой кабинет, он спокойно наблюдает мелкую пешую фигуру, движущуюся с мишурной, ненадежной ловкостью прямоходящих животных -- той ловкостью, которой животное человек так глупо гордится и которая неизменно подводит его -- по вине ли природных явлений, как, например, тяжести и льда, или посторонних предметов, им же самим изобретенных, вроде автомобилей и мебели в темноте, или остатков его же пищи на полу и тротуаре; и он спокойно думает, как правы были древние, сделав лошадь атрибутом и эмблемой воинов и королей, и в это время видит, что человек миновал вывеску, свернул в его ворота и приближается к дому.
Подавшись вперед, он смотрит, как человек идет по темной дорожке к темной двери, он слышит, как человек шумно спотыкается о темную ступеньку.
"Байрон Банч, -- говорит он. -- В воскресный вечер в городе.
Байрон Банч в воскресенье в городе".
Они сидят и смотрят друг на друга через письменный стол.
Теперь кабинет освещен -- настольной лампой под зеленым абажуром.
Хайтауэр сидит в старинном вращающемся кресле, Байрон -- напротив него, на стуле.
Лица их заслонены от прямого света абажуром.
Через открытое окно доносится пение из далекой церкви.
Байрон говорит ровным, монотонным голосом.
-- Странная вышла история.
Я думал: где-где, а уж там, на фабрике, в субботу вечером, у человека не будет случая причинить кому-нибудь вред.
Да еще когда этот дом горит, можно сказать, прямо у меня под носом.
И вроде, пока обедал, нет-нет да и подыму голову, посмотрю на этот дым и думаю:
"Ну сегодня-то вечером я тут ни души не увижу.
Сегодня вечером мне уж никто не помешает".
Потом поднял голову -- глядь, она стоит, и уже улыбаться собралась, уже губы сложила, чтобы его имя назвать, и тут видит, что я не тот.
А я ничего лучше не придумал, как все ей выболтать. -- На лице его появляется легкая гримаса.
Это не улыбка: только верхняя губа приподнимается на миг, и движение это не идет дальше, а тут же прекращается. -- У меня тогда и в мыслях не было, что самого-то плохого я еще не знаю.
-- Да, странная должна быть история, если Байрон Банч остался на воскресенье в городе, -- говорит Хайтауэр. -- Однако она его искала.
А вы ей помогли его найти.
Разве вы сделали не то, чего она хотела, ради чего шла сюда из Алабамы?
-- Да уж, это я ей сказал.