Что и говорить.
Смотрит на меня, сидит с большим своим животом и смотрит -- а глаза такие, что и захочешь -- не соврешь.
Ну и болтаю -- хотя дым этот прямо перед глазами, словно нарочно там зажгли, предупредить меня, чтобы язык не распускал, -- да не хватило ума догадаться.
-- А-а, -- говорит Хайтауэр. -- Это дом, что вчера горел.
Но я не вижу связи между... Чей это дом?
Я тоже видел дым и еще спросил прохожего негра, но он не знал.
-- Берденов старый дом, -- отвечает Байрон.
Он смотрит на священника.
Они смотрят друг на друга.
Хайтауэр -- высокий мужчина и когда-то был худым.
Но теперь он не худой.
Кожа у него -- цвета мучного мешка, и торс, похожий на плохо наполненный мешок, свисает под собственной тяжестью с худых плеч на колени.
Потом Байрон говорит: -- Вы еще не слышали. -- Священник смотрит на него.
Байрон задумчиво говорит: -- Значит, и это на меня ложится.
За два дня двоим людям сказать то, чего им не захочется слышать, чего им, по-настоящему, и слышать бы не нужно.
-- Что же это такое, чего я, по-вашему, не захочу услышать?
Чего это такого я не слышал?
-- Не про пожар, -- отвечает Байрон. -- Они-то из огня выбрались.
-- Они?
Я думал, мисс Берден живет одна.
Снова Байрон останавливает на нем взгляд.
Но лицо Хайтауэра выражает лишь серьезность и интерес.
-- Браун и Кристмас, -- говорит Байрон.
Лицо Хайтауэра все еще не меняется. -- Вы и об этом не слышали, -- говорит Байрон. -- Они там жили.
-- Жили там?
Снимали комнаты?
-- Нет.
В старой негритянской хибарке за домом.
Кристмас отремонтировал ее три года назад.
С тех пор и жил там -- а люди голову ломали, где он ночует.
Потом, когда сошелся с Брауном, пустил его к себе.
-- А-а, -- сказал Хайтауэр. -- Но я не понимаю...
Если им было удобно, и мисс Берден не...
-- Думаю, они ладили.
Они продавали виски, а старая усадьба была у них вроде штаба и для отвода глаз.
Не думаю, что она про это знала -- про виски.
Люди, по крайней мере, не знают, знала она или нет.
Говорят, Кристмас начинал один три года назад и продавал с оглядкой, только постоянным покупателям, которые даже не знали друг друга.
А когда он взял в долю Брауна, Браун, видно, захотел расширить дело.
Продавал четвертинками из-за пазухи, прямо в переулке, кому попало.
То есть продавал, чего сам недопил.
А как они добывали виски на продажу -- это тоже дело темное.
Потому что недели через две после того, как Браун ушел с фабрики и нашел себе другую работу -кататься на ихней новой машине, -- в субботу вечером он был в городе выпивши и хвастался перед народом в парикмахерской, как они с Кристмасом чего-то там ночью в Мемфисе не то на дороге под Мемфисом.
И чего-то про эту машину, спрятанную в кустах, и про Кристмаса с пистолетом, а потом -- все про какой-то грузовик и четыреста литров, -- но тут Кристмас вошел и сразу к нему, выдернул его из кресла.
И говорит тихим голосом, не то чтобы ласково, но и без злости:
"Тебе поменьше надо пить этого джефферсонского одеколона.
Он тебе в голову ударил.
Смотри, как бы носом не пошел".
Одной рукой держит Брауна, а другой по лицу хлещет.
И хлещет вроде не сильно.