Но красное, говорят, даже сквозь баки у Брауна было видно -- когда Кристмас руку отводил.
"Выйди, свежим воздухом подыши, -- Кристмас говорит. -- Людей от работы отвлекаешь". -- Байрон задумывается.
Потом говорит: -- И нате вам -она; сидит на рейках и смотрит на меня, я ей все это расписываю, а она смотрит.
А потом говорит:
"А нет у него такого белого шрамика возле рта?"
-- Значит, это Браун, -- говорит Хайтауэр.
Он сидит неподвижно, глядя на Байрона со спокойным изумлением.
В нем нет никакой воинственности, никакого праведного негодования.
Как будто речь идет о жителях другой планеты. -- Ее муж бутлегер.
Так, так, так. -- И Байрон различает в лице священника что-то дремлющее, близкое к пробуждению, самим Хайтауэром еще не осознанное, как если бы что-то внутри человека пыталось предупредить его или подготовить.
Но Байрону в этом видится лишь отражение того, что он сам уже знает и собирается сказать.
-- Словом, я и оглянуться не успел, как все ей выложил.
Прямо язык себе готов был откусить -- и притом ведь не знал еще, что это -- не все. -Теперь он не смотрит на собеседника.
За окном тихо, но внятно в вечерней тишине, слышатся из далекой церкви согласные звуки органа и пения.
А он, интересно, слышит? думает Байрон Или он слушал это так долго и так часто, что и не слышит больше?
И ему уже не нужно не слушать? -- Сидела там весь вечер, пока я работал, и уж дым пропал, а я все придумываю, что ей сказать, что делать.
Она хотела прямо туда идти, и чтобы я ей сказал дорогу.
А когда я ей сказал, что дотуда две мили, она только улыбнулась, словно я ребенок или еще кто.
"Я пришла из Алабамы, -- говорит. -- Подумаешь, еще две мили".
Тогда я ей говорю... -- Голос его обрывается.
Он как будто разглядывает пол под ногами.
Он поднимает глаза. -- Я, наверно, соврал.
Только это не совсем вранье.
Я ведь знал, что там люди собрались, на пожар смотрят, а она придет и будет про него спрашивать.
А остального я и сам тогда не знал.
Главного-то.
Самого худшего.
Ну и сказал ей, что он занят своей работой, и лучше всего искать его в центре, после шести.
Это как раз правда.
Ведь он небось работой это называет, -- таскать свои холодные бутылочки нагишом на груди, -- и если его на площади нет, значит, он идет сюда, только задержался или в переулок на минуту отошел.
Словом, уговорил я ее подождать, она сидит, а я работаю и голову ломаю, что делать.
Как подумаешь, что я тогда знал, из-за чего беспокоился, -- теперь, когда остальное знаю, кажется, и беспокоиться было не из-за чего.
Весь день думаю, как было бы просто, если бы снова сделался вчерашний день и никаких других забот не было, кроме вчерашних.
-- Не понимаю все-таки, о чем беспокоиться, -- говорит Хайтауэр. -Вина не ваша, что он такой, какой он есть, и что она такая.
Вы сделали, что могли.
Все, что можно требовать от постороннего.
Если, конечно... -- Его голос тоже обрывается.
Он замирает на этом переходе -- словно праздное рассуждение стало мыслью, а затем -- чем-то вроде участия.
Напротив него сидит неподвижно Байрон, потупив серьезное лицо.
А напротив Байрона Хайтауэр еще не думает любовь.
Он только помнит, что Байрон еще молод и провел жизнь в воздержании и тяжелом труде и что, судя по рассказу Байрона, женщина, которой он сам не видел, вызывает какое-то беспокойство по меньшей мере, хотя Байрон продолжает считать его просто жалостью.
И теперь он смотрит на Байрона не холодно и не ласково, а испытующе; Байрон между тем монотонно продолжает рассказ: как к шести часам он все еще не мог ни на что решиться и как, подходя с Линой к площади, он по-прежнему был в нерешительности.
И когда Байрон тихо говорит, рассказывает о том, как уже на площади он решил отвести Лину в дом миссис Бирд, на озадаченном лице Хайтауэра выражается опаска, дурное предчувствие.
А Байрон рассказывает тихо, думает, вспоминает. Словно разлилось что-то в воздухе, в вечере, сделав знакомые лица людей непривычными, и он -- еще ничего не услышав, не зная еще, что произошло событие, после которого прошлые его трудности покажутся детскими, -- понял раньше, чем узнал о происшедшем, что Лина об этом слышать не должна.
Без всякой подсказки было ясно, что он нашел Лине пропавшего Лукаса Берча; теперь ему казалось, что только полнейшая тупость и скудоумие помешали ему это понять.
Ему казалось, что сама судьба, случай предупреждали его весь день, воздвигнув этот столб желтого дыма, а он по глупости не разгадал знамения.
И вот он не давал им говорить -- встречным людям, самому воздуху, который был этим полон, -- только бы не услышала Лина.
Возможно, он тогда уже понимал, что рано или поздно ей придется об этом узнать, услышать, что в каком-то смысле это -- ее право.
Просто ему казалось, что если ему удастся провести ее через площадь домой, с него будет снята ответственность.
Не за зло, за которое он считал себя ответственным -- по той простой причине, что провел с ней вечер, когда оно творилось, что был избран случаем представлять Джефферсон, куда она добиралась тридцать дней, пешком, без денег.