Эта дорога?
В Спрингвейл.
Обожди тут.
Скоро повозка будет в ту сторону, докуда едет -- подвезет Думает:
"А если он до самого Джефферсона едет, Лукас меня услышит прежде, чем увидит.
А потом увидит меня и разволнуется.
И двоих увидит прежде, чем вспомнит".
Сидя на корточках в тени конюшни Уинтерботома, Армстид и Уинтерботом видели, как она прошла по дороге.
Они сразу увидели, что она молодая, беременная и нездешняя.
-- Интересно, откуда это у ней живот, -- сказал Уинтерботом.
-- Интересно, издалека ли она его несет, -- сказал Армстид.
-- Видать, навещала кого-то в той стороне, -- сказал Уинтерботом.
-- Да нет, видать.
А то бы я слышал.
И там, в моей стороне, никого у ней нет.
Тоже слышал бы.
-- Видать, не просто так гуляет, -- оказал Уинтерботом. -- Не такая у ней походка.
-- Не долго ей одной гулять, будет ей попутчик, -- сказал Армстид.
Женщина уже удалялась -- медленно, со своей набрякшей очевидной ношей.
Она словно бы и не взглянула на них, когда проходила мимо -- в выгоревшем синем балахоне, с пальмовым веером и узелком в руках. -- Не из ближних мест идет, -- сказал Армстид. -- Ишь как потопывает, -- верно, порядком отшагала, и еще шагать да шагать.
-- Видать, навещала кого-то в наших краях, -- сказал Уинтерботом.
-- Да нет, пожалуй. Я бы слышал, -- сказал Армстид.
Женщина шла.
Не оглядывалась.
И медленно ушла из виду -- налитая, обстоятельная, неутомимая, как сам набирающий силу день.
Ушла и из их беседы, и, может быть, даже -- из их сознания.
Ибо, чуть подождав, Армстид сказал то, что надумал сказать.
Он уже дважды заявлялся сюда -- приезжал за пять миль на повозке и с бесконечной неторопливостью и уклончивостью своего племени по три часа сидел на корточках в тени сарая и поплевывал -- для того, чтобы сказать это.
Предложить Уинтерботому цену за культиватор, который Уинтерботом хотел продать.
И вот Армстид посмотрел на солнце и предложил цену, которую предложить задумал, лежа в постели три дня назад. -- Я знаю одного в Джефферсоне, который отдаст за такую цену, -- сказал он.
-- Так ведь брать надо, -- сказал Уинтерботом. -- Дешевка-то какая.
-- Ну да, -- сказал Армстид.
Сплюнул.
Снова посмотрел на солнце и встал. -- Да-а, видать, домой пора собираться.
Он влез в повозку и разбудил мулов.
Вернее, привел их в движение -потому что только негр поймет, спит мул или проснулся.
Уинтерботом дошел с ним до забора и облокотился на верхнюю слегу.
-- Да, брат, -- сказал он. -- За такие деньги я сам бы взял.
А ты не возьмешь -- провалиться мне, коли я сам его не куплю за такую цену.
А не хочет ли тот хозяин пару мулов своих отдать за пятерку? Нет?
-- Ну да, -- говорит Армстид.
Он правит; повозка предалась уже ленивому перемалывающему мили громыханию.
Он тоже не оглядывается.
Но и вперед, должно быть, не смотрит -- потому что женщины, сидящей в канаве у дороги, не видит до тех пор, пока повозка не вползает почти на самый верх.
В тот миг, когда он узнает синее платье, он не может понять, заметила ли она вообще повозку, и уж совсем никому не понять, взглянул ли он сам на нее хоть раз, когда без малейших признаков перемещения они медленно приближались друг к другу по мере того, как оглушительно вползала на косогор повозка в ауре тягучей, осязаемой дремы и рыжей пыли, по которой лунатически мерно ступали мулы, изредка позвякивая сбруей, вяло прядая заячьими ушами, -- и по-прежнему ни спят ни бодрствуют, когда он наконец натягивает вожжи.
Из-под блекло-синего чепца, полинявшего не от воды и мыла, она смотрит спокойно и любезно-молодая, миловидная, бесхитростная, доброжелательная и живая.
Она еще не шевельнулась.
Под балахоном того же блекло-синего цвета тело ее грузно и неподвижно.
Веер и узелок лежат на коленях.
Она без чулок.